Рецензия на книгу

• 

  laonov5 сентября 2025 г.

  Мосты округа Мёбиус (рецензия inferno)

  Золото — пробуют огнём. Женщину — золотом. Мужчину — женщиной..
  А Сашу, видимо - Дафной дю Морье.
  Кто это сказал? Сенека? Московский смуглый ангел? Не помню уже..
  Во время чтения, я словил эффект Вжижека Травки.
  Был такой польский поэт, безумно влюблённый в одну прекрасную русскую женщину, с удивительными глазами, чуточку разного цвета.
  В чём выражается этот эффект? Однажды, Вжижек Травка был так поглощён книгой, которую читал, во время болезни, что болезнь его прошла. Более того, он испытал таинственное ощущение словно бы тёплого пледа, которым его кто -то ласково накрыл, словно ангел.. крылом.

  Читая роман Дафны, я так проникся его увлекательнейшей атмосферой старинных замков, любовных качелей и мрачной тайны женского сердца, сравнимой с тайной бескрайнего звёздного неба, что впервые ощутил так ярко, словно меня кто-то укрыл тёплым пледом (ни разу не читал книги с пледом).
  Более того, в моей правой руке, таинственным образом расцвела чашечка ароматного травяного чая, а на моих коленях проявилась чудесная серая кошка. Правда.. не моя.
  Идеальная составляющая для чудесного и уютного чтения. Я даже чуточку вскрикнул.. от такого нежданного счастья.
  Правда, если бы на моих улыбчивых коленях проявился мой смуглый ангел, с которым я расстался, я бы тоже вскрикнул.
  И быть может умер.. от счастья.

  Вам никогда не хотелось умереть от счастья? Или за чтением книги?
  Читая о сверхромантическом счастье двух любящих сердец, читая о том… что вот, это пик их счастья, и большего уже не будет, более того, дальше будет лишь ад и смерть и ужас, т.е. — жизнь, я прикрыл страничку, заложив её живым и несколько смущённым гербарием пальца, и задумался (что палец наверно ощущает то же, что я в детстве, когда меня ставили в угол или когда взрослые отсылали меня в другую комнату, чтобы поговорить. Шутка).
  Я задумался: это же нежно до мурашек. Мурашки нежно срываются с плеч, словно цветы акации от ветра, отрываются с веточки..
  Юный влюблённый — Филипп, карабкается к своей возлюбленной, которая старше него на 10 лет, в окно, словно Ромео, карабкается с сокровищами, с любовью своей, которая словно бы старше женщины лет на 200, словно древний ангел карабкается к женщине. И потом.. ночь любви. Ночь — стоящая всей жизни.

  Из вас кто-нибудь страдает читательским садомазохизмом?
  Вы никогда не бросали книгу на середине, не потому, что она — скучная, а наоборот, трепеща от восторга.. но зная, что дальше — ваше сердце будет разбито и вам просто хочется оставить в своём сердце, образы счастливых влюблённых, создав в вашем сердце, как бы новое ответвление реальности, лишь у вас: ибо у всех читателей, Филипп и Рэйчел, будут ассоциироваться с болью и предательством, мрачным преступлением, и только у вас — они будут счастливы, словно их похитил некий ангел незадолго до трагедии и перенёс на далёкую и тихую планету вашего сердца..

  О мой смуглый ангел, помнишь, как мы с тобой однажды поссорились и не разговаривали друг с другом?
  Мы грустно прогуливались по парку. Была жара и солнце целовало твои милые плечи, шею. Я к нему ревновал, но по прежнему молчал, хотя в душе наговорился с тобой до изнеможения нежности.
  Я хотел тебе что-то сказать, но во рту всё пересохло от жары и нервного перенапряжения. Я физически не мог сказать ни слова. Почти.
  И тогда я остановился, повернулся к тебе и взял твоё милое лицо в свои руки и прошептал: поцелуй меня и поделись со мной слюнкой. У меня во рту всё пересохло, а я тебе хочу что-то важное сказать..
  Ты улыбнулась и поделилась со мной слюнкой. Это было более интимно, чем секс.
  Может так мирятся на далёкой звезде — Вега?

  Я вспомнил об этом, когда в романе, Рэйчел предложила своему возлюбленному, бокальчик одного лекарства, а он думал, что там отрава, и Рэйчел выплеснула его в окно, грустно пожав плечиками.
  Я точно знаю, что спустя год, 10 лет, 50 лет, ему будет сниться один и тот же сон, в котором он с наслаждением пьёт бокал с травкой, смотря в ласковые глаза Рэйчел, и ему всё равно, отравлен настой травки или нет.
  Все мы пьём эту таинственную заваренную травку, и не важно, из писем ли прошлого, из сердца своего, из бокала снов и тоски по любимому человеку: мы казним себя за то.. что не выпили Ту самую чашу до дна, ту самую чашу доверия, чувства.

  Набоков, однажды назвал Джейн Остин — гениальным ребёнком.
  Думается, в ещё большей мере это можно сказать о Дафне.
  Она просто летает в своём тексте. Кто-то из «взрослых» может предъявить претензии к ней, но это будет смотреться так убого и мелочно.. словно стоя в калошах на грязной земле, человек, задрав голову в небо, кричит кому-то и машет рукой: ну кто так летает! Кто??
  Даже самые виртуозные писатели — всё же ходят в своих текстах, ходят с музой, шаловливо и грустно смотрящей в небо. И лишь иногда позволяют себе летать, и сразу им словно становится стыдно.
  А Дафне не стыдно: она летает, и всё тут!

  Очень понравилась тонкая мистическая нотка в романе. До того тонкая.. что многие её просто не разглядят.
  Только женщины так могут. Особенно если что-то приготовят. Ты попробуешь и с нежной улыбкой спросишь: что ты туда положила? Чем посыпала? Это же.. волшебно!
  И женщина никогда не сознается, даже под пытками, лишь игриво улыбнётся.
  По сути, основа романа — нежно спиритуалистическая. И гармоничная, как змея, ласково уснувшая в цветах, свернувшись в изумрудный браслетик: начинается роман со смерти, и заканчивается, смертью. Правда, в конце, последняя строка, трепещет и двоится, как язычок змеи: ибо блаженно непонятно, к кому она обращена: к мужчине? К женщине? К обоим?

  Как в лучших английских романах, все ингредиенты соблюдены: тут есть и мальчик-сирота, и очаровательный байронически-мрачный кузен, который взял его под опеку в свой замок, и таинственная женщина, похожая на призрак..
  И всё же Дафна, с уже опробованными ингредиентами, обращается по новому и с женским энтузиазмом.
  Порой мне казалось, что кузен и его сирота, смотрящий на него влюблёнными глазами собачки, это забавные Робинзоны на острове (как известно, Великобритания, это остров).
  И тут появляется очаровательная Пятница: кузина Рэйчел, в ком течёт и английская и итальянская кровь.
  Инфернальница… как сказал бы Достоевский.

  Не будет большой тайной, сказать о том, что наш байронический кузен, на пятом десятке, всю жизнь с усмешкой смотревший на женщин, влюбится по самые.. уши и крылья.
  Крылья, в том смысле — что он умрёт. От любви? Да, иногда любовь для человека столь огромна, что она больше его жизни, и полнота любви разрывает кожу судьбы и жизни, здоровья даже, как бабочка — смирительную рубашку кокона.
  Рэйчел для кузена стала — целым миром. Дивным новым миром. Жизнью и.. смертью.
  Те, кто мечтает о вечной любви, пускай задумается: а смогут ли они её выдержать?
  Если бы вам сказали, что вы встретите самую неземную любовь в вашей жизни… но, после встречи этой, после неземных месяцев счастья, вы должны умереть.
  Вы бы согласились? Думаю, что отказались бы 98%.

  А что было бы, если бы вы согласились на это с условием.. что сами должны будете покончить с собой? Или.. убить и себя и любимого человека?
  И что было бы, если бы в последний миг, ваша рука — дрогнула бы и вы передумали, засомневались? Может это так шутит чёрт и вам предстоит счастливая жизнь с этим человеком?
  Знаете что было бы, если бы это было так? Как у нашего Байронического кузена и Рэйчел: лимб любви.
  Если любовь больше жизни и она рвётся ввысь, и жизнь и тело не поспевают за ней.. то жизнь и тело незаметно срываются в чистилище, наполненное мрачными тенями подозрений, недоверия, сомнений и страхов: они словно демоны, заживо обгладывают вашу любовь и… вас, и как следствие, человек заболевает: у кузена, словно на спиритическом сеансе, из тёмных глубин организма, был вызван призрак одной страшной болезни.

  И тут роман делает чудесное сальто, чуточку левитируя, ибо сюжет нежно обыгрывает Портрет Дориана Грея.
  Каким образом? А тот самый мальчик сирота, о котором заботился наш Байронический герой, вырос, и… влюбился в невесту своего кузена: в Рэйчел. Он был похож на него как две капли воды.
  Представляете? Несчастная вдова, приезжает на свою далёкую родину, из Италии, и встречает… своего умершего возлюбленного, но — юного.
  И что с того, что женщина старше? Любовь ещё старше: когда мы любим, нам словно бы 1000 лет, сегодня, завтра — 13, послезавтра — 40, а после ссоры с любимым.. мы словно грустная травка, проросшая на могилке: словно прошло уже лет 20 после нашей смерти.

  Помните как у Уайльда, старел портрет, а его оригинал оставался молодым, и все его грехи и пороки, переносились на портрет, уродуя его?
  А что есть наша любовь, как не портрет нас — в вечности? Наш образ и подобие божье?
  И что может изуродовать этот портрет? Наши страхи, сомнения, недоверие.. эго.
  Заглянул в комменты одной рецензии на данный роман и с грустью увидел, как нашего юного героя — Филиппа, называют —  дураком, ребёнком, фукают на него..
  Господи… так и хочется сказать таким «читателям» — смотрите лучше турецкие сериалы.
  Да, Филипп — ещё тот ребёнок. Он как Маугли любви, который толком не видел ни жизни, ни женщин. И вдруг в одной женщине увидел — вселенную.

  Как тут не быть смешным, милым, нежно-нелепым? Как тут не лазить в окна к любимой?
  Боже.. да этот милый непоседа Филипп, за полгода, своим сердцем переписал почти половину Шекспира!
  Как тут не желать постелить к милым ножкам Рэйчел — весь мир?
  Понятно, это во многом по-детски — я отдаю тебе мой поломанный ножичек, а ты мне отдаёшь… ну, ну хотя бы — себя.
  С другой стороны, это говорит кое-что о Рэйчел: нет, она вовсе не меркантильна и не продажна, что не знает, как на дорогие подарки, отблагодарить иначе, нежели — телом своим.
  В ней есть нечто иррациональное, что поднялось не только над эпохой и моралью, но и над узко-женственным и узко-человеческим.

  Это вообще в природе ангелов — нежно путать тело и душу. Когда ты Всё и Ничто, то отдавая себя, ты даришь.. то, что другой человек может «унести».
  Как оказалось, унести могут не многие.
  И всё же при всей наивности Филиппа, и мнимом эгоизме (ты мне - я тебе), при всей нежной аляповатости полёта его души, словно мотылька, «чокающегося со своей тенью», как сказал бы Набоков, в нём чувствуется грация… полёта ангела, ещё не расправившего крылья.
  И как часто бывает.. ангелы расправляют крылья, лишь после смерти любимого человека.

  Знаете что ещё забавно? Некоторые читатели с высока называли Филиппа — дурачком, и проглядели дивный ключик к роману, который был у них в руках: так в сказках, человек держит в руках сокровище.. и не понимает этого, и тянется к булыжнику.
  Я к тому, что Дафна, сознательно или нет, но наполнила свой чудесный роман, тенями… Идиота, Достоевского.
  Разумеется, Рэйчел — это новая реинкарнация Настасьи Филипповны, с тёмным и мучительным прошлым и ранним браком, искалечившим и деформировавшим её сердце.

  Разумеется, сирота — Филипп, это новый князь Мышкин. Да и родился он.. когда бы вы думали? Правильно: в день дурака — 1 апреля.
  Он почти одних лет с Мышкиным: Филиппу — 25, Мышкину — 26.
  Я даже думаю, творческое бессознательное Дафны, нежно подсказало ей имя для героя — Филипп, в котором отразилось милое и грустное имени героини Достоевского: Филипповна.

  Но это не блаженный идиот, как у Достоевского. Это идиот — любви, Дон Кихот любви: нелепый и милый: ему предстоит окрепнуть и стать ангелом. А кто смеялся над ним.. и в романе и читатели, кем станут они?
  Дафне удалось создать гениальный образ.
  Некоторые читательницы с загадочной улыбкой пишут: да, это о нас, о женщинах: мы таинственны, коварны, мы чуточку ведьмочки… как Рэйчел.
  Некоторые женщины быть может будут читать роман с лёгким гневом: Рэйчел! Дафна! Что вы творите! Не выдавайте наши тайны! Мы их храним тысячи лет!

  А что, если я вам скажу, что Рэйчел… это не совсем, про «женщину»?
  Не случайно Дафна несколько раз говорит о том, что её профиль словно бы сошёл с древней монеты (кстати, так кто-то заметил про Цветаеву).
  Рэйчел — это словно некий древний ангел. Ангел смерти и любви.
  Да, иногда в изнасилованных судьбах, как у Рэйчел, словно бы отлетает душа, и они уже не могут и не умеют жить и любить по людски, и в них словно бы пробуждается нечто иррациональное, некий древний дух.
  В данном случае — Любовь. И пусть Рэйчел вроде бы и не способна на любовь, она для неё как для цветка — громкая музыка Рахманинова: т.е. странный сквознячок воздуха и шум в сердце. Танцы над ней, цветком изнасилованном, этих странных людей.

  Тут даже не о манипуляции речь. Это не о Рэйчел. Она — не совсем человек. Пускай психологи копаются в человеках, но к милой Рэйчел не подходят.
  Да… милой. Почему так странно устроен человек? Вроде бы мы видим человека, виновного в преступлениях, в сердце Рэйчел, словно бы борются бог и дьявол, словно Достоевский говорил именно о ней, а не об абстрактном человеке.
  Так вот, почему так? Если мы видим просто мерзавца или преступника, мы с лёгкостью судим его, с высока.. Мы то чистенькие?

  А если мы узнаём.. что этот человек претерпел много горя, что у него умер ребёнок (у Рэйчел был выкидыш: кстати, если приложить к роману Дафны, метод лунатического чтения, каким только и можно читать Набокова, Платонова, Цветаеву, чтобы понять тайные смыслы, то мы увидим и у Дафночки, тайные шифры. Например, юный Филипп, признаётся Рэйчел в любви, ровно через 9 месяцев после смерти своего байронического кузена, мужа Рэйчел: признаётся в свой день рождения: срок рождения ребёнка, словно бы недоношенного Рэйчел. Опять же, тема Достоевского: апокалиптическая карнавализация дня рождения), то мы как бы сопричащаемся его болью и многое ему прощаем.

  Так кто такая Рэйчел? Женщина? Древний ангел? Демон, мстящий мужчинам и… женщинам? Мстящий себе? Боящийся себя ангел? Боящийся любить и жить? Быть?
  Словно про неё писал Блок: Ты из шёпота слов родилась.. Она вся — шёпот и сама недоговорённость. Она как месяц в ночи: не очерчена полностью, да и жутко это, в этом глупом мире, очерчиваться «целиком».
  Рэйчел — это зафиксированная в женщине — таинственная лента Мёбиуса, там самая лента, двигаясь по которой, лишь по верху, можно оказаться — внизу этой ленты.
  Естественное для женщины квантовое мышление, когда «да» и «нет» мыслятся в одно время, у Рэйчел поднято на почти небывалую высоту: это какая-то трансцендентная матрёшка из Да и Нет.

  В этом смысле, конечно, говорить о том, виновна ли Рэйчел или нет — бессмысленно. Т.к. это всё то же измерение Мёбиуса. Рэйчел предстаёт перед читателем — как зеркало, и читатель, не ведая того, судит сам себя.
  И всё же я думаю.. что Рэйчел не виновна. А кто же виновен? Демон её, серый кардинал любви — Ринальди, её любовник, её вечный шёпот и голос в её истерзанном сердце: в голове Жанны Дарк — говорили голоса ангелов и бога, в сердце Рэйчел — говорил Ринальди. И Рэйчел с ним боролась. Значит было чему бороться. Значит — я на её стороне.

  А кто такой Филипп, этот Ариэль любовной муки, порхающий то тут то там, норовя постелить к ногам женщины, целый мир и крылья свои?
  Над такими смеются, и в романе и в жизни. Такому Ариэлю не верит и Рэйчел. Почти. И верит и нет.
  Почему? Может потому.. что все, и читатели и герои романа и Рэйчел, совершают одну и ту же вековую ошибку, и словно Орфеи, оглядываются на тех павлинов и мерзавцев, которые бросаются словами любви и торгуют любовью, и что они чем то похожи на Филиппа?

  Но в том и тайна Филиппа и Рэйчел: они — суть отражения друг друга, в Филиппе — словно бы мерцает бесприютная женская душа, душа Любви, Рэйчел, а Рэйчел — сама Любовь, себя потерявшая.
  Это почти совершенный в искусстве, образ падшего ангела, и умничка Дафна, это виртуозно обыграла в конце, в символе недостроенного моста и…
  Этот падший ангел — Любовь. Она есть То, что все мы с ней сделали, и мужчины, и женщины.

  p.s.
  И в завершении рецензии, просто набросаю несколько мыслей о романе, словно цветы постелю.. для милых ножек смуглого ангела. Точнее, для век: пускай они как чудесные розовые пяточки пробегутся по моей рецензии… постеленной для неё.

  Меня радует, что в романе с готическим замком, вместо банальных привидений, — этих печальных аутистов-дистрофиков загробного мира — появляются сущности, гораздо более страшные и прекрасные: письма из прошлого.

  Интересно, кто-нибудь из читателей, перевернув последнюю страницу, вспомнит, что он уже видел Рэйчел раньше, в романе, но в образе неприкаянного призрака?
  В образе грустной итальянки-нищенки с ребёнком на руках (на мосту!!!).
  Вы только вдумайтесь, что описывает милая Дафна: она так долго созерцала жизнь, что стала равнодушна к ней.
  На её лице застыла печать вечности..
  Это же о Любви. О муке любви, о растоптанной любви и душе. Это о том самом изнасилованном ангеле.
  Нет, Рэйчел умеет любить. Она — сама любовь, просто она словно с высоты тысячелетий оглянулась на людской бред, на то, что люди делают с любовью, как бросаются словами любви и манипулируют ею, и она… вынесла приговор — людям.
  Она и ангел и демон. Она и казнит мужчин и.. дарует им рай.

  А как вам такое?
  Филипп бросил письмо в огонь, желая, чтобы Рэйчел его не увидела, но она всё же успела это заметить, и.. по женски, стала читать по лицу мужчины, то, что сгорало в огне: тлеющие строчки стыда, вины, боли…
  Это же Эмили Бронте, да и Достоевский.
  Фёдор Бронтович Достоевский..
  Хм.. писатель с таким именем, мог родиться.. в Израиле.

  А вот такое как вам?
  Мужчина приехал в поместье умершего близкого человека, и слуга провожал его по сумрачным комнатам и распахивал окна и ставни, что бы.. облегчить его боль. Что бы впустить хотя бы солнце. Сделать хоть что-то!!
  Иначе ведь от сострадания и невозможности помочь, можно с ума сойти.
  Так мы порой открываем… старые письма от любимых, с которыми расстались. Правда, мой смуглый ангел?

  Так ведь только Толстой мог написать!
  Дафночка.. гениальный ребёнок.
  Мне грустно было в экранизации романа, не увидеть этой дивной сцены: там Филипп, сам открывает окна.
  Это говорит об отсутствии вкуса у сценаристов. Фильм на троечку с плюсом. Обёртка, как всегда — прелестна, но дух романа Дафны — почти убит. Спасла лишь игра милой Рэйчел Вайс, в некоторых ракурсах, очень нежно похожая на моего смуглого ангела.
  Похожа-похожа, мой ангел, не смущайся.. Но ты прекрасней.

  В одном эпизоде, нарастание саспенса нежности и доверия было столь сильнО, что требовалось заземление, разрядка.
  Я предчувствовал, что если эта нежность и обнажённая юность и щедрость сердца, не претворится в нечто реальное — в поцелуй, то я… я… не знаю: напьюсь, порежу палец, запястье, диван… или напишу смуглому ангелу самое нежное в мире письмо.
  В итоге, я не выдержал и.. нет, не смейтесь: не напился. Что? Нет, я читал роман трезвым.
  Просто я перелистнул страничку, закрыл глаза, как при поцелуе (в будущее нельзя смотреть — не сбудется!) и поцеловал страничку: то ли Рэйчел, то ли Филиппа, не знаю (о мой смуглый ангел, прости!).

  Вышел на балкон и перекурил незажжённой сигаретой: я бросил курить, но просто подержать сигарету в руке, ласково поднося её к губам, словно для поцелуя, я люблю: успокаивает.. хотя если за мной кто-то в этот момент наблюдает в бинокль, то наверно думает, что я идиот).
  Вернулся с бьющимся сердцем, к милой Дафне. Раскрыл томик и прочитал то самое место.
  И как же я был рад, увидев поцелуй, которым наградила Рэйчел непоседу Филиппа!
  Я даже поаплодировал. Нервы сдали и на глазах заблестели слёзы..
  Дочитывал роман, допивая второй бокальчик вина и докуривая сигарету.
  Сорвался...

  39

  1,4K