Рецензия на книгу

• 

  ulallume1 сентября 2025 г.

  Множественные тени Доминик Фортье

  Читать Доминик Фортье после стихов Эмили Дикинсон сложно. Вначале книги сплошь белые облака — из чернил, из одежды, памяти. У Фортье — витиеватая лёгкость, а у Эмили — сразу глубина. Хорошо, подумала я, пусть облачка изящных слов окутают моё внимание и ведут к тому, что хотела показать Доминик.

  Они приводят к обнаружению записей Эмили. Как и было велено, Лавиния сжигает письма, а вот для стихов не было указания. Постепенно, долгие годы бережно хранимые в виде сшитых пучков бумаги, стихи попадают в руки других людей. Вот описание из этой книги, как их читает Сьюзен:

  
  Они складываются в строфы некого тайного Евангелия. Это магические заклинания. Произнесите их в определенной последовательности, в нужном ритме, и вспорхнет голубка, из шляпы взметнется пламя, появится гирлянда ромашек; скажите их в обратном порядке, и набежит саранча, солнце раздвоится, на небе погаснут звезды, мир уничтожит сам себя.

  Затем внимание постепенно смещается на персонажей. Доминик Фортье кропотливо выписывает повседневную жизнь каждого героя книги. Мысли, побуждения, малейшее действие, совершённое или нет. Она их выдумывает до интимнейших подробностей. Но они были не персонажами, а людьми. Хотелось ли им, чтобы после смерти кто-то их сочинял?

  Вот строки о Лавинии:

  
  

  — Тебе, кажется, тринадцать. Тебе подарили почтовый несессер, а мне коробочку для шитья. Я страшно завидовала.

  Он удивился:

  — Почему это?

  — Да потому, что отец и мать считали, будто я не могу связать на бумаге и трех слов и уж тем более написать хоть сколько-нибудь интересное письмо. Эту коробочку для шитья мне хотелось просто бросить в печку — как будто до конца жизни я должна была что-то шить и штопать.

  
  Небо над верхушками деревьев из серого войлока. Лавиния мечтала бы натыкать туда булавок, чтобы все не распоролось, не распалось, надо успеть вскарабкаться по лестнице и поправить шитьё.

  Ещё описания Лавинии:

  
  Что до нее, она была лишена воображения, но это не доставляло ей никаких неудобств. Зато она обладала рассудительностью, сметливостью, умела разговаривать с кошками, а из целой пирамиды дынь инстинктивно выбирала самую сочную и ароматную. Это вполне компенсировало недостаток воображения.

  В то время как на сайте музея Эмили Дикинсон в Амхерсте сказано так:

  «Clever and pretty, musical and an accomplished mimic, Vinnie had a sharp tongue and sometimes shaded the truth, nor was she a serious student. After eight years at Amherst Academy and two terms imbibing an “abbreviated course” at Ipswich Academy, she settled into an active social life in Amherst for several years. Her friendly flirtatiousness attracted the Amherst College students, but despite several proposals of marriage, including a long-term “understanding” with the Dickinsons’ friend Joseph Lyman, Vinnie, like her sister, remained unwed.»

  «Умная и красивая, музыкальная и талантливая в подражании, Винни была остра на язык и иногда приукрашивала правду, а ещё она не была прилежной ученицей. После восьми лет обучения в Амхерстской академии и двух семестров «сокращённого курса» в Ипсвичской академии она на несколько лет погрузилась в активную общественную жизнь в Амхерсте. Её дружелюбное кокетство привлекало студентов Амхерстского колледжа, но, несмотря на несколько предложений руки и сердца, в том числе долго длившееся «понимание» с другом Дикинсонов Джозефом Лайманом, Винни, как и её сестра, осталась незамужней.»

  «Vinnie shared her mother and sister’s horticultural talents. Her passion for colorful, overflowing flower beds was exceeded only by an equally abundant love of cats, which followed her in procession about the Homestead.»

  «Винни унаследовала садоводческие таланты матери и сестры. Её страсть к ярким, пышным цветочным клумбам могла сравниться разве что с такой же безграничной любовью к кошкам, которые следовали за ней по пятам по всему дому.»

  А в книге Фортье:

  
  Лавиния никогда ничего не понимала в орхидеях, в розах и лилиях тоже, и вообще во всех этих хилых капризных созданиях, которые выращивала Эмили. Ей же гораздо приятнее стоять на коленях в капустной или тыквенной грядке, среди усов зеленой фасоли...

  Непонятно зачем Доминик так поступает с читателями и пятидесятилетней, добропорядочной, живущей в чистоте Лавинией, но она пишет эпизод, где... Охо-хо, мне кажется, даже в рецензию это вставить — оскорбление для Дикинсонов. Но вот эротическая сцена с недавно нанятым сезонным рабочим, который спит в сарае с собакой и лошадью, а на досуге почитывает Листья Травы Уитмена:

  «Ей ничего не остается, как на исходе дня снова отправиться к сараю. Он моется, как и накануне, вода струится по спине, ей кажется, что повторяется один и тот же день, а может, ей просто снится день предыдущий. Но дальше происходит то, чего прежде никогда не было: она подходит, наклоняется, берет губку, лежащую возле ведра с мыльной водой, и осторожно проводит ею по плечу Холдена, как если бы она дотрагивалась до ребенка или животного, боясь спугнуть. Он медленно поворачивается. Он не удивлен, увидев ее здесь.

  Лавиния сама увлекает его вглубь сарая, сама расстегивает ему брюки и помогает справиться со всеми своими одежками …»

  Как будто два разных человека описаны. И, конечно, сведениям из музея я верю больше. Зря Доминик, как она писала в первой книге, так и не побывала там.

  Так же обстоят дела и со всеми остальными. Получается, став сопричастными к прославленным стихам, родные Эмили вот так спустя века сами невольно оказались образами из чужих фантазий и книг. Может, это была одна из причин, по которой Эмили хотела сжечь свои записи — оградить себя и близких от проникновения в интимность личности. Позволить им остаться собой.

  Несмотря на сюжетную канву о публикации стихов Эмили Дикинсон, эта книга ещё в больше степени, чем Города на бумаге, о Доминик Фортье.

  Вот как она об этом пишет:

  
  

  Какая-то часть меня все время пытается оторваться и ускользнуть. Я не то чтобы пытаюсь вернуть ее, прикрепить, но раз пятнадцать-двадцать на дню взлетаю вслед за ней. Я готовлю еду, веду машину, складываю одежду, но другая часть меня отправляется в покинутый Эмили дом на поиски какого-нибудь слова или образа...

  ...Как почувствовать, что вот оно — целое, что все куски соединились? А каково чувствовать, что существуешь полностью, целиком в одном-единственном месте, — это чудесно или ужасно? Почему некоторым необходимо проживать в одно и то же время множество жизней, в разных придуманных местах? Может, потому, что не хватает таланта прожить как подобает единственную жизнь?

  
  Вот уже несколько месяцев я — Милисента, Мейбел, Сьюзен, Лавиния. Это может означать две вещи: или я следую за ними, или я в каком-то смысле существую в каждой из них четырех. А возможно, и то и другое сразу. В каждую из них я вложила то, что знаю, во что верю, чего боюсь и чего избегаю, затем, как четыре страны света, я положила их на розу ветров, надеясь, что кто-нибудь из них укажет мне путь.

  Доминик, как и в Городах на бумаге, пишет о можественных личностях разных возрастов, живущих в человеке. В уста то одного то другого персонажа из книги (которые, опять напомню, были людьми и имели свои собственные мысли и чувства) она вкладывает размышления о том, что, например, кусочек ребёнка из повзролевшего и изменившегося взрослого или умирает, или где-то продолжает жить своей жизнью. В определённые периоды времени возможности его развития открывали перед ним различные пути. Тут ощущаются сожаления и раздробленность.

  Может, ответ на эти вопросы транслируется через Мейбел в данном отрывке:

  
  Мейбел хочет создать книгу как раз потому, что категорически не соглашается иметь одну-единственную жизнь. Ей необходимо верить, что возможны и другие жизни, сразу несколько одновременно, что нет необходимости делать выбор раз и навсегда, что каждый день и каждый час вновь и вновь дается множество возможностей.
  Мейбел скрупулезно делает записи о каждом дне своего существования, для этого у нее есть два блокнота, которые она ведет очень аккуратно: ежедневник и дневник … Без этой невидимой публики она и сама не верит в реальность своей жизни.
  Порой она даже думает, что знаки на бумаге ей дороже, чем чувства, которые они запечатлевают: чувство длится мгновение, а эти знаки — вечны. Переворачивая страницу дневника, она с огромным удовольствием рассматривает этих маленьких мертвецов. Из всех коллекций именно эта доставляет ей самую большую радость.
  

  При желтом свете лампы и белом свете листов со стихами она работает, пока не начинают слезиться глаза и неметь кончики пальцев. А, в сущности, зачем? Кто вспомнит о ней, когда ее не станет? Какое ей дело до грядущих поколений, не все ли равно, чтó через сто лет будут думать о ней люди, которые еще не родились? Но если не считать кратких встреч с Остином, книги для нее — единственное средство чувствовать себя живой.

  Слова — это что-то мертвое, но вот уже много месяцев, каждый раз, когда Мейбел перечитывает какое-нибудь коротенькое стихотворение Эмили, ей кажется, будто в груди бьется второе сердце. Может, единственная возможность прожить сто жизней, не разлетевшись на мелкие осколки, — это прожить их в ста разных текстах. Одна жизнь на стихотворение.

  Схожие размышления, но с другого ракурса от иного персонажа:

  
  Дерево, падающее в лесу в одиночестве, падает молча. Но что происходит, когда кто-то падает в лесу, а услышать его некому? Он ранен? А потом поднимется? Он мертв?
  Как бы то ни было, единственно верный вопрос, который никогда никто не задает, звучит так: что происходит, когда не дерево, а целые леса, немые леса, падают внутри нас самих? Когда огромные пласты нашей жизни обрушиваются, исчезают, отмирают, а на поверхности ничего — ни вскрика, ни ряби. Может, они роют такую глубокую яму, что она в конце концов поглотит нас ..?

  В середине произведения Доминик вновь озвучивает свою мысль о том, что книги не умирают.

  Ну, и книги дают возможность автору не быть собой, сбежать:

  
  Из деревьев можно делать все — даже книги. Библиотеки — тоже леса. Открыть книгу — значит оказаться «вне» (вне меня, вне окружающего мира) и в то же самое время ближе всего к людям и их тайнам, благодаря чуду этого иного мира, вымышленного или спасенного из тенет времени.

  В конце то, что должно было быть в начале:

  
  

  Работа не шла. Я заставляла себя писать каждый день, колебалась между четырьмя-пятью романами разной степени незавершенности, некоторые были начаты за несколько лет до этого, другие только что. Но все они мне наскучили. Я впрягалась в них с ощущением, будто выполняю скучный и неизбежный урок, и каждый раз вставала из-за стола разочарованная. Все было не то и не так. Мне не хотелось жить ни в одном из этих миров. Я не верила ни в какой.

  ...я в одно мгновение поняла, что мир, в котором я по-прежнему живу в своем воображении, куда возвращаюсь ...— это Амхерст Эмили Дикинсон.

  
  Персонажи этого романа — в основном порождение моей фантазии, хотя и имеют реальных прототипов. Мне захотелось вообразить их действия, слова, чувства. Так что не стоит упрекать меня в том, что я слишком вольно обошлась с «официальной» историей публикации стихов Эмили Дикинсон, впрочем, я сохранила ее главные вехи.

  4

  145