Рецензия на книгу

• 

  ELiashkovich

  31 июля 2025

  Продолжаю знакомиться с циклом о Ругонах и Маккарах. Вчера вот закончил "Чрево Парижа" — один из двух самых известных романов цикла. До второго — "Жерминаля" — доберусь не очень скоро, так как Эмиль Золя рекомендовал читать его лишь шестнадцатым.

  В центре сюжета — молодой учитель-идеалист Флоран. В декабре 1851 года он выступил против переворота Наполеона III, за что был арестован и сослан на каторгу в Кайенну. Несмотря на чудовищные условия, он не только ухитрился выжить, но и сбежал, после чего вернулся в Париж. Здесь он нашел сводного брата, который руководил успешной колбасной лавкой, и через него получил место инспектора на Центральном рынке Ле-Аль (рынок — это и есть то самое "чрево Парижа"). Вроде бы жизнь наладилась, но размеренное буржуазное существование нашему Флорану не по душе. Поэтому он находит каких-то красных забулдыг (половина из которых на окладе у полиции) и начинает вынашивать планы нового восстания. Ну а дальше уже спойлеры, поэтому затихаю.

  Как обычно, Золя насытил роман большим количеством ярких запоминающихся персонажей. Даже у каких-то второстепенных торговок есть характерные черты, словечки и своя мотивация. Честно говоря, за многими из них следить было куда интереснее, чем за кайенским недооводом, а война Красавицы Лизы из колбасной лавки и Прекрасной Нормандки, торгующей рыбой, показалась куда занимательнее, чем все эти революционные бредни. Оцените сами, какие там летают панчи:

  
  

  "Сражение начиналось с самого утра.

  — Глядите! Жирная корова уже встала! — кричала Прекрасная Нормандка. — А сама-то затянута-перетянута, точь-в-точь как ее колбаса! Ага! Она опять надела тот же воротничок, что в субботу, и все в том же поплиновом платье!

  В это самое время Красавица Лиза, по другую сторону улицы, говорила своей продавщице:

  — Огюстина, посмотрите-ка на эту тварь напротив, которая так на нас уставилась. До чего же у нее помятое лицо — и ведь только от ее образа жизни… А серьги заметили? Сегодня, кажется, на ней те, что с большими подвесками, правда? На этих девках брильянты никакого вида не имеют, просто жалость берет.

  — Что дешево досталось, то дешево и выглядит, — угодливо отвечала Огюстина."

  Вот таких вот харизматичных персонажей там множество, что делает роман выпуклым и живым — даже вопреки всей амебности главного героя. Если бы я не знал биографии Золя, я бы даже предположил, что своим романом он красных как раз высмеивает — ну нельзя же реально сопереживать этому Флорану, ну в самом деле. Видимо, просто не вхожу в целевую аудиторию, ведь в "великой войне толстых и тощих", о которой толкует Клод Лантье, я однозначно на стороне толстых. И мой образец для подражания в этой книге не Флоран с его нелепыми товарищами, живущими за счет жен, а прагматичная Красавица Лиза, под многими фразами которой я готов подписаться обеими руками:

  
  

  "Я благодарна правительству, когда моя торговля идет успешно, когда я могу спокойно обедать и спать, не боясь, что меня разбудит ружейная пальба… Хорошо было в сорок восьмом, а?..."

  "...Ты, надеюсь, не желаешь, чтобы разграбили нашу лавку, чтобы опустошили твой погреб, украли твои деньги? А если б эти люди, собирающиеся у Лебигра, действительно восторжествовали, неужели ты думаешь, что на другой день ты лежал бы, как сейчас, в теплой постели?.. Тогда зачем же ты болтаешь о свержении правительства, которое ограждает твои права и позволяет тебе откладывать деньги на черный день?.."

  Впрочем, на чьей бы вы стороне тут не были, сюжет в "Чреве Парижа" вообще не главное. На самом деле, по сравнению с первыми книгами цикла он даже бедноват, особенно если брать "Карьеру Ругонов" или "Добычу". В сущности, все эти перипетии вокруг Флорана автор вполне мог бы втиснуть в 100-150 страниц, но основной объем тут занимают описания. Я не случайно отказался от использования во втором абзаце слов "главный герой", потому что главный герой тут вообще не человек. Главный герой тут — это, конечно, Рынок. Золя открыто восхищается рынком Ле-Аль, считает его чем-то вроде кафедрального собора девятнадцатого столетия и оставляет огромное количество подробных описаний чуть ли не каждого прилавка. Особняком тут, конечно, стоит знаменитая "сырная симфония":

  
  "...Вокруг них воняли сыры. На обеих полках вдоль задней стены тянулись огромные масляные холмы; бретонское масло выпирало из корзин; покрытые полотном, пучились глыбы нормандского, похожее на скульптурные этюды животов, завернутые в мокрые тряпки; другие, початые куски масла, которым с помощью широких ножей придали форму остроконечных утесов, изрезанных ложбинами и трещинами, были точно выветривающиеся горные вершины, позолоченные бледным осенним закатом. Меловая белизна яиц в корзинах под красным, с серыми прожилками, мрамором прилавка дополняла картину; сырки, называемые «затычками», уложенные верхушка к верхушке в ящиках с соломой, и гурнейские сыры, плоские, как медали, сливались в более темные полосы, тронутые зеленоватыми тонами. Но больше всего скопилось сыров на прилавке. Здесь, рядом с фунтовыми брусками масла, завернутыми в листья свеклы, раскинулся громадный, словно рассеченный топором сыр канталь; далее следовали: головка золотистого честера, головка швейцарского, подобная колесу, отвалившемуся от колесницы варвара; круглые голландские сыры, напоминавшие отрубленные головы с запекшимися брызгами крови; они кажутся твердыми, как черепа, почему голландский сыр и прозвали «мертвой головой». Пармезан, затесавшийся между грудами этой сырной массы, добавлял к ней свой душок. У трех головок бри, лежавших на круглых дощечках, были меланхолические физиономии угасших лун; две из них, уже очень сухие, являли собой полнолуние; а третья была луной на ущербе, она таяла, истекая белой жижей, образовавшей лужицу, и угрожала снести тонкие дощечки, с помощью которых тщетно пытались сдержать ее напор. Порсалю, похожие на античные диски, носили клеймо с фамилией фабриканта. Романтур в серебряном фольговом платье казался куском нуги или сладким сырком, ненароком попавшим в гущу этой едкой массы, охваченной брожением. А рокфоры под стеклянными колпаками, рокфоры тоже тщились казаться знатными господами; физиономии у них были нечистые и жирные, испещренные синими и желтыми жилками, как у богачей, больных постыдной болезнью от излишнего пристрастия к трюфелям; жесткие, сероватые сырки из козьего молока, те, что лежали рядом на блюде и были величиной с детский кулак, напоминали камушки, которые катятся из-под копыт козла-вожака, когда он мчится впереди стада по извилистой горной тропинке. Затем в общий хор вступали самые духовитые сыры: палевые мондоры, отдающие сладковатой тухлинкой; более острые, очень толстые труа с помятыми боками, вносившие в общий смрад затхлость сырого погреба; камамбер, пахнущий залежалой дичью, невшательские, лимбургские, марольские сыры, понлевеки, квадратные и зловонные, — и своеобразный запах каждого из них врывался резкой нотой в насыщенную до тошноты мелодию смрада; были там и ливаро, окрашенные в красный цвет, от которых дерет в горле, как от паров сернистой кислоты; и, наконец, на самом верху поместился оливе, прикрытый листьями орешника, — так крестьяне забрасывают ветками падаль на краю поля, разлагающуюся на солнце. Сыры плавились от полуденного зноя; плесень на их корке таяла, лоснилась, отливая великолепными медными тонами — красными и зеленовато-синими, походя на плохо затянувшиеся раны; а теплый ветер шевелил под листьями отставшую кожу оливе, и она медленно и тяжело вздымалась, точно грудь спящего человека; волна жизни проникла в один из ливаро, и он разродился кучей червей, выползших из размытой в нем щели. А сыр жероме с анисом, покоившийся в своей тонкой коробке за весами, до того вонял, что мухи попадали кругом на красный мрамор с серыми прожилками...."
  

  Извиняюсь за столь обширную цитату, но для рецензии она необходима. Во-первых, это все-таки один из самых знаковых отрывков в истории французской литературы, так что с ним моя рецензия приобретает некоторое образовательное значение (учитель не бывает бывшим:)). Во-вторых, рецензия должна давать представление о том, что это за книга и стоит ли ее читать, а этот отрывок очень характерен для "Чрева Парижа". Поверьте, сырами Золя не ограничивается, такие отрывки там будут и про зелень, и про овощи, и про фрукты, и про рыбу, и даже про прилавок мясника (причем там все описано так натуралистично, что хрупкой особе может и поплохеть). Так что если вы, прочитав "сырную симфонию", получили удовольствие от слога, то "Чрево Парижа" для вас. Если же (как и я, если честно), заскучали и начали скроллить, то, возможно, лучше поискать книги подинамичнее. Тем более таких много даже у самого Золя.

  Конечно, не жалею о том, что прочитал "Чрево" — все-таки классика есть классика, Золя есть Золя, радость от чтения местами присутствовала, мысли появлялись. Но ограничусь все же 4/5 — все-таки уж слишком фрустрировали простыни о продуктах, сюжет оказался простоватым, да и чисто идейно я тут на другой стороне.

  P.S. Поймал у Золя прямую цитату из Гюго: сопоставляя рынок Ле-Аль с собором Сент-Эсташ, Клод задумчиво говорит, что "одно убьет другое" (у Гюго так говорилось о соборе и книге). На этом фоне интересно было подумать, что Гюго как пиарщик оказался сильнее — его роман заставил правительство отказаться от сноса Нотр-Дам де Пари, тогда как рынок Ле-Аль, несмотря на культурную ценность, в середине ХХ века все же был уничтожен.

  P.P.S. Золя увидел крушение Второй империи и благополучно дожил до установления столь чаемой им республики. Республика устроила позорное дело Дрейфуса и вынудила обалдевшего от таких раскладов писателя покинуть Францию.

  20 понравилось

  486