Рецензия на книгу

• 

  Cuore30 июня 2025 г.

  война и мир

  Мир сдвинулся.

  Ничего удивительного – читается ли эта фраза из «прямо сейчас» или из «тогда», потому что совершенно наверняка есть ощущение, что подходит для любого времени. Говорят также, что фантасты это такая категория писателей, которые острее прочих чувствуют событийные колебания, в том их дар, и проклятие тоже, потому что как тут тогда жить спокойно – начинаешь писать роман и случайно предсказываешь, что Титаник утонет – сколько таких случаев известно в литературе. К примеру, начинаешь какой-то текст, в году например 1982, и угадываешь распад Советского Союза чуть ли не до точной даты (пятнадцатое мая вместо шестнадцатого ноября, но год точен). Так это было у Андрея Лазарчука, когда он набрасывал в черновиках «Жестяной бор», одной из частей «Опоздавших к лету» - впоследствии дату эту он вымарал, о чем очень жалел, но рассказывает об этом в интервью (рубрика «хотите верьте, хотите нет») и ему, конечно, невозможно не верить, особенно если прочесть роман, потому что предсказывал он не только это.

  Хотя и в романе мир сдвинулся.

  Мир, как вы поняли, сдвинулся везде – да впрочем, он сдвигается постоянно, это нормально, и эти тектонические сдвиги порой захватывают не только человеческие жертвоприношения, но и целые страны (и союзы) – раз, и нету, два – и есть; жизнь, говорят знатоки, это движение, а потому вместе с миром все остальные тоже, порой, чуток «двинутые». Ну, об этом позже.

  «Опоздавшие к лету» - это огромный труд, на который Лазарчук потратил наверняка свои лучшие, потому что ранние, годы жизни, и совершенно не зря – это можно сказать самое начало карьеры Лазарчука как писателя, и сразу – такие козыри, которые, правда, издательства оценили как-то не сразу и опасались публиковать весь роман целиком, потому он выходил частями. Собственно, это действительно и собрано из частей – фантастический критик Василий Владимирский в своем немногословном отзыве писал, что «Опоздавшие к лету» - «роман-мозаика, роман-витраж» и это достаточно точное определение для этого сложного сочинения. Начинается тут все с рассказа-обманки – короткой истории, в которой Лазарчук знакомит читателя со своим сдвинутым миром – коротко, но емко, и кажется даже поначалу, что читать мы будем что-то такое же, про колдунов и обычных смертных (первый рассказ так и называется – «Колдун»). Живет в деревне в неназванной стране мельник Освальд, отец его, тоже Освальд, сбежал недавно куда-то в морское плаванье и пишет письма сыну – с каждым письмом все дальше уносясь как будто от реальности. У Освальда впрочем и своих проблем с реальностями хватает – начинается война, непонятно почему и с кем, на мельнице прячется загадочный китаец, который, как неожиданно выясняется, умеет пообщаться с картошкой и свеклой на языке картошки и свеклы, и те растут, как в Беларуси в нехлебный год, то есть, каждый день по тыще штук. Полезный китаец пугает население деревни, в принципе, это практически конец истории.

  После которой начинается повесть «Мост Ватерлоо», названная многими критиками opus magnum Лазарчука, и сломавшая желание читать дальше многим другим, потому что – ну просто потому что это очень непростой текст в стиле раннего Пелевина, который в те годы, кажется, только в институт поступал и ничего такого еще не сочинял.

  Какое время действия в «Опоздавших» - не указано наверняка; по многим признакам хочется в первой половине романа указывать времена Второй мировой – и события после нее, но многие критики – Владимирский, кажется, в их числе, - не считают это верным. У Лазарчука первая и вторая войны «спрессованы», поскольку в той реальности у некоей Империи, в которой проживает большая часть героев, был другой путь. Приметы прошлого – они читали «Трех мушкетеров», знают Аракчеева, платят динарами, пользуются существующей техникой, используют травящий газ – как известно, впервые как оружие примененный в Первой мировой. Место действия – Империя, во главе которой стоит, разумеется, Император, в «Мосте Ватерлоо» происходят военные действия, возможно, начавшиеся в «Колдуне» - и там войскам Империи требуется построить некий мост, чтобы перебросить свои силы в тыл противнику, естественно, совершенно неожиданным образом; все эти действия должна запечатлеть на кинопленку бригада киношников, постепенно происходит примерно следующее: мир, сдвигается.

  Сдвигается он таким образом, что главный герой, оператор по действию и подполковник по должности, становится то видимым, то невидимым, то застревает в текстурах, то видит и общается с умершими, то ли сходит с ума, то ли все-таки не сходит, потому что сложно понять, здоровый ты или не очень в коллективе, где тоже наверняка не скажешь, здоровые ли тут люди, или не очень, да и люди ли это в каком-то смысле вообще.

  В дальнейших повестях это временное полотно разворачивается – в следующей повести, увлекательнейшем боевике «Аттракцион Лавьери», главный герой существует во времени, где война уже прошла, и герой имеет диалог со случайным стариком с улицы:

  «— И я им не нужен в мирное время, — сказал Ларри. — Я и себе-то не нужен в мирное время. Страшно обидно получается — уникальный талант, а в мирное время не нужен. А если нужен, то на всякие гадости. Следовательно, война — это тоже гадость, но какая-то общепринятая. — Да, — сказал старик. — Учтите — когда войны нет, пропадает надобность в воинской доблести, и все мужчины превращаются в хлюпиков. И женщины рожают от них еще больших хлюпиков. Без войн человечество вырождается. Поэтому победители всегда насилуют женщин побежденного народа — чтобы улучшить породу».

  Дед, как намекается далее, забыл выпить свои таблетки и увлекается женщиной прочь, а герой грустит. Собственно, ясно, что герои у Лазарчука вот такие выброшенные прибоем обломки, одинокие мужчины «где-то за», у них есть какая-то своя некая примета, такое «ранение» сдвинутым миром – и в «Аттракционе» герой является участником развлечения, где в него стреляют из оружия, а он каким-то непостижимым образом чувствует направление этой пули и каждый раз избегает смерти. Этот странный дар – признак «нетаковости» и особенности, набирающий силу в следующей части – в свою очередь следующей трилогии (то есть, трех следующих повестей, связанными некоторыми героями, временем и особенностями действия) – появляются «мутанты», продукт опытов над людьми, по слухам то ли мутантов делали для развала всего на свете, то ли наоборот, делали во благо, тут непонятно и сами герои не знают всей правды.

  «Мутант» - это, на нашу реальность, «интеллигент», человек одаренный некими знаниями или талантами, только не в переносном смысле, а буквальном – когда такой «Мутант» занят своим делом, он начинает «светиться», а то, что он делает, получается гениально, шедеврально, безусловно великолепно и так далее. Общество очень в лоб боится «мутантов» и истребляет их – за ними идет охота, как за людьми Икс (можно жалеть, что это не комикс). Аналогии понятны – всё, что отличается от нормы, расстреливается без предупреждения. Печально только, что это тормозит развитие экономики, техники и так далее, одна надежда на некие общества, которые наоборот, мутантов защищают, потому что беспокоятся о своем светлом будущем. Герои, мутанты или нет, пережеванные прошедшей войной – и не обязательно они там были,  – ощущают себя одинокими, никому не нужными, без любви-семьи-нормального занятия, потому что чем они могут заниматься, если не знают толком, кто они такое.

  В финале – монументальные «Солдаты Вавилона», такая вот уже как будто наконец настоящая фантастика с непонятным таймлайном – вроде бы недавно была Афганская война, но вроде бы это далекое не очень светлое, но будущее, в котором мир сдвигается окончательно – сдвигается тут вместе с миром все, и сюжет, и даже язык. Лазарчук, собственно, с первого рассказа показал, что умеет писать предложения длинною в километр без перерыва, но чем дальше, тем суше становится стиль изложения, просто потому, что в первой истории растения колосились под знаком луны и вместе с ними цвел и язык, но к финалу стало понятно привычное - люда, нам ***, вместе с этой новостью усыхает и язык, и текст.

  Война у Лазарчука все меняет, делает человека уязвимым, заражает его чем-то против его воли, обезоруживает даже с оружием, делает ненужным и одиноким; если раньше кому-то казалось ненормальным писать доносы и совершать расстрелы, то в немирное время происходит нормализация этого – и для одних людей это действия обычные и рядовые, но в то же время происходит страшный по своей сути диалог, где герой (уже умерший) говорит живому: «а зачем началась эта война? Кто на кого напал и почему? Знает кто-нибудь? Вот то-то и оно. Да, говорили ему, когда были живы — все знали, и кто, и почему, и за что именно помирать должны, а вот померли — и кончилось понимание. Кончилось! Поначалу здесь спорили, что-то пытались уяснить...».

  Причины непонятны – какие-то путанные воспоминания вроде бы есть, но объяснять их никто не будет и не может – война есть или была по сюжету как данность и герои заняты скорее выживанием внутри системы, либо расхлёбыванием последствий.

  В сентябре 2022 года Лазарчук давал интервью, и на вопрос «что вы почувствовали с началом военных действий» ответил, что «в первую очередь облегчение», добавив, впрочем, что дальше были и огорчение, и отчаяние (что это было неизбежно давно), но теперь «только дезинтеграция одной из сторон», а далее рассуждает о том, что создание СССР 2.0 вполне реальная штука, разобраться бы вот только с тем, почему собственно развалилась первая его версия (предсказанная им самим ранее), ведь никаких достоверных источников нет, все версии противоречат друг другу. Политика как контекст: удивительно или нет, что мысли и мотивы молодого на тот момент писателя восьмидесятых-начала девяностых прошли мясорубку почти сорока лет и трансформировались через свое кривое зеркало? Да и точно ли о том всё это было, да и можно ли вообще считать «Опоздавших к лету» каким-то антивоенным текстом вне времени и пространства?

  Обратимся к читателям: определенно – об этом пишет большинство. Тот же Владимирский писал «реальность тихо выцветает, теряет нюансы и оттенки, и этот процесс невозможно остановить», все миры Лазарчука – а в финале их целая россыпь – катятся к своему концу.

  Война в «Опоздавших»– это апокалипсис всего, не конкретный по дате, а вообще. Это отчаяние, разочарование, это «скисшая военная диктатура», это совершенно гениальный монолог про «а Канцлер? Понимает ли что-нибудь в жизни Канцлер, если он уже четверть века от этой самой жизни отгорожен стеной каменной, стеной бумажной, стеной верных соратников, стеной референтов, стеной солдат, стеной полицейских, да еще и личная охрана... А ведь, наверное, по докладам судя, жизнь в стране чудесная, потому что все сыты и одеты, и каждая семья имеет телевизор и холодильник, и по числу автомобилей на душу населения», это много чего ещё, но всё это настолько чудовищно безысходно, что читать «Опоздавших к лету» особенно сегодня можно только имея какой-то основательный запас моральных сил, и не потому, что там какая-то сложная конструкция и кривые зеркала мира в мире-в-мире-в-мире, но потому, что

  «- То есть, вы считаете, новая война неизбежна? - Ни в коем случае не война. Современная война - смерть всей биосферы, ему этого не нужно, он опасается, может быть, еще больше, чем мы... наоборот - он ведь печется о благе человечества... - Что же тогда? -  Самосокращение. Падение рождаемости, внезапный рост травматизма, преступности, новые болезни... что-нибудь еще. А главное - появление так называемых - я их так называю - летальных идей. Такие идеи, которые овладевают массами, становятся движущей силой истории и приводят в результате к резкому сокращению численности населения - или хотя бы к замедлению роста этой самой численности. В нашем веке такие идеи были - на выбор. Идея расового превосходства - ей цена миллионов тридцать пять. Идеи - по разному назывались: социализма, коммунизма - короче, конструктивного переустройства общества. Им цена - миллионов сто пятьдесят, если не все двести. И вот сейчас - странное затишье. Идеи вроде бы нет, но все готово к ее появлению. Как перед стартом...».

  Тот Лазарчук написал это нам из далекого прошлого, молодой, полный какого-то своего понимания и предчувствия того, что события конца восьмидесятых и начала девяностых  ломали, как лед по весне, его ту реальность, но распространял эту лихорадку не на конкретный отрезок, а на жизнь, потому что история, как известно, циклична - всё то же самое уже было или даже происходит прямо сейчас, но с другими участниками, а Лазарчук этот из 2016 года на интервью нынешнему иноагенту отвечает, что вполне надо бы ему поехать и пострелять кое-куда, да вот и пострелял бы, если бы не глаза, с этими глазами уже не то; на вопрос, а зачем тебе ехать стрелять куда-то в кого-то, отвечает, что это от того, что «вот это то необъяснимое внутри, которое, в общем, делает нас людями». Это - история, и она уже прошла или длится, все движется, но движется по кругу, иногда так бывает, что автор невольно или вольно оказывается в собственном мире и предсказании, и это его и дар, и проклятие.

  Про роман писал в 2016 году фантаст Виталий Бабенко, цитируя ту же печальную часть о неизбежности выше: «Получается, что Лазарчук всегда писал о настоящем, только маскировал его под будуще-прошлое или прошлобудущее. Получается, что он ЗНАЛ. Он знал, что двадцать первый век как волшебное будущее не наступит никогда. Знал, что двадцать первый век - не лето цивилизации: либо еще не лето, либо уже не. И в любом случае, к этому лету мы – опоздали».

  Ну, теперь, с годами, видим и мы – действительно, знал. А потому это лишний раз доказывает горькую и безусловную гениальность этого романа – и выжженное поле от того, что его  окружает.

  17

  172