Рецензия на книгу
Обрыв
Иван Гончаров
Atenais8 июля 2015 г.Только совместное изучение радиоактивности
говорит об общности жизненных интересов (с)Ужаснее книги в жизни не читала! Нет, конечно, приходилось мне и детективный ширпотреб в поездах мусолить, но это же мы не будем считать книгами, правда? Гончаров писал всё-таки литературу, а не чтиво, слова в предложения связывать умел, не буду отнимать у него несомненный писательский, стилистический талант. Но, тем не менее, из всех встреченных мною на жизненном пути книг в полном смысле этого слова «Обрыв» - самая гадкая, поскольку представляет собой непревзойдённый образчик мракобесия.
Не понравилось практически всё. Во вторую очередь обычная для Гончарова утрированность образов, которая от «Обыкновенной истории» до «Обрыва» только прогрессировала. Он берёт какую-то одну черту характера и доводит её до маразма, в результате получается не художественный образ, а функция. На мой взгляд, в романе реалистическом, несатирическом, описывающем объективную реальность, а не конструирующем идеальный вариант этой реальности, подобное недопустимо. Герои Гончарова водевильны. Марфенька и Викентьев получились не наивными детьми, а просто идиотами, Марина и Ульяна вышли не страстно-легкомысленными кокетками, а, простите, кошками в течке, Крицкая полностью потеряла связь с реальностью на почве кокетства, в умственной полноценности Леонтия, проносящего ложку мимо рта, тоже как-то сомневаешься, Беловодовой можно вешать на шею табличку «родовая и светская спесь 80 уровня». Да, я понимаю, Гончаров устами Райского сам говорит, что живые люди под пером писателя превращаются в типы. Всё верно, но сравните глубину и многогранность типов Толстого, Достоевского или Тургенева с одномерными абстракциями из «Обрыва». Это уже не типы, это маски комедии дель арте.
Можно возразить, что Вера-то хороша и многогранна, но именно Вера из героев лично для меня наиболее отвратительна. Во-первых, это типичный пример общей болезни всех писателей 19 века выводить в качестве главной героини свой идеал женщины, притом абсолютно фантастический идеал. Ну а как иначе? Мужчины – вот они, простые и понятные, друзья или враги, соседи, коллеги, существа, живущие активной полноценной и разнообразной жизнью. А женщины – непонятные зверушки, сидящие под строгим присмотром маменек и нянюшек по гостиным и девичьим, втиснутые в роль жён и матерей, живущие в искусственном, неполноценном мире, с которыми писатели встречались только в любви или в семье. Странно было бы ожидать в массе своей правдоподобных женских образов. Вот и получались одни одухотворённые красавицы. Но у Гончарова и идеал вышел какой-то малоприятный. Никаких нормальных милых живых человеческих слабостей в Вере нет: она не смеётся, а только дрожит подбородком, питается святым духом. Воплощённая страсть, и больше ничего. Да и в страсти своей Вера вызывает только антипатию. Она просто бесящаяся с жиру и от безделья эгоистичная истеричка: сначала посылает Райского открытым текстом, а при малейшей неудаче устраивает припадки и клянчит помощи. Куда девались сила и гордость, или то был только гонор? Как сказал учитель Райского по поводу портрета Беловодовой: «Ваша красавица в сущности урод». А читатели добры, они соболезнуют Вере: «ах, она ослабела в борьбе со страстью!», забывая при этом, что сами тоже переживали личные драмы, только им в это же самое время приходилось сдавать годовые отчёты на работе, делать ремонт в квартире или ухаживать за престарелыми родственниками. А когда только страсть, без бытовых примесей, можно и пострадать с удовольствием. В общем, это именно у Веры ненатуральная, вертеровская страсть, хотя она и обвиняет в этом Райского. Страдания бабушки и Веры в пятой части тоже слишком патетичны. Переборщил Гончаров в своём стремлении создать чистые и сильные образы.
Напрягает непоследовательность автора, его противоречия самому себе. То он описывает разные виды любви: детское чувство Марфеньки с Викентьевым, голубиную нежность Наташи, угрюмую страсть Савелия, а потом вдруг отказывает им всем в праве на существование. Он властно утверждает, что есть только один достойный, да и чуть ли не единственно возможный вариант: страстная горячка, со временем переходящая в спокойную привязанность, базирующуюся на долге и памяти о прошедшем чувстве – идеал Веры. А если реальность, которую он сам только что описал, не вписывается в эти рамки – тем хуже для реальности. Поразительное нежелание признать, что люди разные, что они отличаются темпераментом, что любовь занимает разное место в иерархии ценностей у разных людей, и поэтому реальная любовь многогранна, и каждый случай её по-своему уникален.
А ведь Гончаров умён и наблюдателен, он сам замечает многие несообразности современной ему действительности, но, если правда неприятна, если для того, чтобы признать правду, надо выйти из зоны комфорта, он предпочтёт наврать, прежде всего, самому себе. Он идеально адаптирован к своей среде обитания, официальная европейская цивилизация и система ценностей 19 века для него образец для подражания, он даже не делает попыток разобраться с другими системами (как же это напрягало при чтении «Фрегата «Паллада»»: это бремя белого человека, этот неприкрытый расизм, мужской шовинизм и антропоцентризм – с точки зрения сегодняшней этики взгляды Гончарова пещерны до неприличия). Он признаёт предрассудками или единственно верной нормой жизни то, что официально признано за предрассудки или норму интеллигентным большинством, не давая себя труда критически проанализировать общепринятые нормы. А ведь это элементарнейшая экстраполяция: предрассудки 19 века тоже были естественной нормой века 18! Но нет, он наивно полагает, что старый век прошёл «не два века же ему длиться (!!!)», а его век продлится вечно. В качестве ответа на вопрос «как жить?» он выдаёт не способ мыслить и самому находить ответы, а набор готовых рецептов, пригодных и социально одобряемых в его среде обитания. Поэтому в самой сути своей «Обрыв» - лживая книга, и это то, что мне в ней и не нравится в первую очередь.
Так, например, опровергать доводы Гончарова за религию и против атеизма – неинтересно и банально. Это сделано много раз до меня. В самом деле, недорого же стоит ваша порядочность, если она основана только на боязни кнута и ожидании пряника после смерти. Гуманизм атеиста, основанный на признании ценности каждой человеческой жизни здесь и сейчас, поскольку потом ничего не будет, основанный на желании сделать как можно больше людей как можно более счастливыми, вызывает гораздо больше уважения. Но, повторюсь, антиатеистический лепет Гончарова многократно опровергали и до меня.
Точно так же, как и в случае с религией, Гончаров не захотел выйти из зоны комфорта при оценке нигилистов. Тургенев в «Отцах и детях» был честнее. Он не смог обмануть ни себя, ни читателей и изобразить Базарова таким, каким ему хотелось бы видеть своего идейного противника. Гончаров же стремился изобразить чудовище, хотя это ему плохо удалось. В самом деле, чем плох Марк (кроме того, что книги рвёт – в угол на горох за это, и кошек собаками травит – за это расстрелять на месте, но о каких правах животных можно было говорить в те времена?), и в чём он не прав в своих взглядах? В ситуации с Верой его ни в чём нельзя обвинить: не было это изнасилованием, в котором всегда однозначно виноват насильник. Человек искренне решил, что его правда победила (что и случилось в исторической перспективе), точно так же, как и Вера подумала то же самое в свою очередь (а вот она как раз ошиблась). Все страдания Веры по поводу её «падения», переживания Марфеньки из-за «дерзости» Викентьева, споры Райского с бабушкой по поводу свободы любви сегодня просто невозможны. Нерушимые старинные браки закончились, как только официально разрешили разводы, и люди в результате стали счастливее. Да и сам Гончаров приводит несколько примеров «нерушимых» браков… И добро бы он предлагал свои принципы в качестве идеала на будущее, нет же, он устами Веры и её единомышленников говорит, что эта старая, проверенная, осуществлённая правда жизни. Да и идеал-то непривлекательный. Гончаров фетишизирует форму: есть правила, поэтому извольте сочетаться браком официально и хранить верность (притом он сам говорит, что для этого нужно волевое усилие). Содержание отношений (честно-нечестно, счастливо-несчастливо) его не волнует. Перепутаны материальные обязательства, допустим, по содержанию общих детей и эмоциональные привязанности. Гончаров фетишизирует семейный очаг, не учитывая, что «люди могут пить вместе, могут жить под одной крышей, могут заниматься любовью, но только совместные занятия идиотизмом могут указывать на настоящую духовную и душевную близость». А у Гончарова такой идиотизм не предусмотрен: люди под влиянием самого глупого нерва бесятся в горячке, а потом всю жизнь сожительствуют вместе, воркуя друг над другом только потому, что так положено (кем положено?). Нет уж, в том, что касается человеческих отношений как таковых, без денежно-квартирных вопросов, позиция Марка однозначно ближе к жизни, честнее и гуманнее.
Ещё один фетищ, излюбленный автором, – работа ради работы. Только в «Обломове» и «Обыкновенной истории» автор был честнее. Там Лизавета Александровна и Ольга понимают, что чего-то не хватает в их трудолюбивых мужьях, что работа должна быть осмысленной и необходимой, а сама по себе работа ради работы смысла не имеет. Здесь же Гончаров так сильно хотел нарисовать в лице Тушина положительную альтернативу Марку, что решил на такую мелочь глаза закрыть. Что хорошего в Тушине? Что он гребёт бабло с продажи невосполнимого богатства – леса? Воруя его, кстати сказать, у своих потомков, у нас с вами. Увольте от таких положительных героев.
Везде в книге Гончаров начинает за здравие, а заканчивает за упокой. Начинает с требований прав для женщин – заканчивает светлыми бисмарковскими идеалами детей кухни и церкви. Его гимн женщине – иллюстрация принципа «поставить женщину на пьедестал, чтобы не путалась под ногами». Рассказывает Софье про нищих мужиков в её деревне – а потом восхищается идеальным хозяином Тушиным. Воюет с бабушкой, с её отмирающими предрассудками – а в конце прячется снова под её крыло, к родным православию, самодержавию и народности. Он как бабушка, прогнавшая Тычкова и сама испугавшаяся своей радикальности и готовая пойти на попятную, перетрусил, не довёл до логического завершения весь хороший задел первых частей романа, вернулся к старым родным бабушкиным идеалам – и в результате получилось высокохудожественное враньё.22312