Рецензия на книгу

• 

  Lira_Bulgakova7 июля 2015 г.

  У каждого в жизни есть кто-то, кто никогда тебя не отпустит, и кто-то, кого никогда не отпустишь ты.
  

  Чак Паланик. Паланик Чак. Будто тиканье часов. Эти звуко-голики. Эти тишина-фобы.
  Колыбельная. Приятное слово, правда? Звучное, убаюкивающие, но так ли приятна баюльная песня?
  С незапамятных времен эта книга мелькает передо мной, словно мотылек, танцующий вокруг свечи дикие танцы. Жаркий июльский день улыбался в мое окно, и я, совершенно несвязно с этим событием, подумала: привет, Паланик, спой мне свою песенку!
  От «Колыбельной» я ожидала чего-то грандиозного, фееричного, взрывного. Забегая вперед, скажу, что в какой-то мере я это получила, но не в том формате, которого ждала. Этот роман стал для меня сравним с аттракционами. Вверх — охохо, вот это да! - вниз, вверх — вау! - вниз.
  Первые страницы «Колыбельной» невольно натолкнули меня на ассоциации с «Ребенком Розмари» А. Левина — вроде как порядок, но чувствуется что-то зловещее. [Что-то зловещее у Розмари превратилось в соседей-сатанистов, хехе] А все потому, что ты уже знаешь: где-то тут должен быть страх. Ну, знаете ли, предупрежден — вооружен.
  И значит, читаю я, все пока тихо-мирно, аттракцион медленно и верно плетется под горку, как бы немекая — сейчас ты у меня повеселишься!
  Идея показалась мне очень занимательной. СВСМ — синдром внезапной смерти младенцев ежегодно уносит в небытие семь тысяч малышей. Карл Стрейтор, репортер, получает задание написать пять статей о семьях, чьи дети совершенно непредвиденно уснули навсегда. Взявшись за работу, герой выясняет, что младенцы умирали, когда им читали одну старинную африканскую колыбельную из сборника «Стихи и потешки со всего мира». Оказалось, что эту колыбельную пели детям во время засухи или когда племя становилось слишком большим, чтобы выкормить каждого. Ее пели смертельно больным и раненым в бою, чтобы те умирали без боли. Соль в том, что она кровавыми чернилами врезается в память, а полученная власть сводит с ума…
  Катастрофой оборачивается для Карла Стрейтора знание баюльной песни. Он не может совладать с собой, наказывая каждого, кто раздражает его. Иногда, конечно, к нему возвращается здравый смысл и он сетует на то, что кто-то еще верит, что сила в знании. А потом продолжает бесстрастно убивать невинных людей. Но какие же они противные, эти музыко-филы, эти тишина-фобы.
  Когда Стрейтор встречает Элен Гувер Бойль, которая тоже знает баюльную песню, начинается нечто. Они решают, хе-хе, спасти мир от надвигающейся опасности в виде колыбельной песенки (звучит забавно, правда?) и уничтожить все экземпляры сборника потешек. Естественно, каждый преследует свои цели, и они (мамочка и папочка), отправляются в путь, черт знает зачем прихватив с собой Мону (секретаршу Элен) и ее парня Устрицу. Ну он человек, конечно. Не моллюск.

  Глава с описанием деяний ангела смерти Вальтруды Вагнер и ее «водолечением» показалась мне гармонирующей с кинговской «Мизери», а это плюсик в копилочку Паланика.
  Тут Стрейтор наконец глобально задумывается над тем, что творит и в его светлую голову приходит дельная мысль: «Мы убиваем людей для спасения жизней? Мы сжигаем книги, чтобы спасти книги?»

  По правде сказать, немало еще времени проходит, пока Карл и Элен, которые, кстати, полюбили друг друга (даже без помощи приворотов) понимают, что негоже мнить себя богами. Точнее, они в самом финале только и понимают это, и, даже приятно это говорить, отбрасывают свою власть в сторону и посвящают свою жизнь другому делу: найти Мону и Устрицу, которые теперь именуют себя Летучей Девой и Иисусом Задавленных Зверюшек. Хиппи немытые, как сказал бы Шелдон Купер. Просто на них баюльные чары не действуют, хехе, придется по старинке — пистолетом.

  Надо проверить городские библиотеки, вдруг там найдется экземпляр «Стихов и потешек со всего мира»?

  3

  25