Рецензия на книгу

• 

  reader-922166822 мая 2025 г.

  Живые и мёртвые

  Недавно (когда я только начала читать первую часть “Живых и мёртвых”, а именно, в начале мая) у меня с одной женщиной состоялся разговор. Я, впечатлённая романом, с восторгом делилась эмоциями, припомнив при этом, что моё восприятие Великого Подвига советского народа в Великой Отечественной войне углубилось благодаря “Вечному зову” (я его прочитала чуть более двух лет назад). Говорю, говорю, мол, читаешь и пропускаешь через себя, ощущая, не полностью, ибо это сделать невозможно, но на какую-то долю все те тяготы, страхи, беды, что были в ТО время. На все мои разглагольствования женщина ответила просто и коротко: “Я не прочувствовала”. Как так-то?! Ну даже при всём желании нельзя остаться чёрствым сухарём, читая такие великие книги! Оказывается, можно. К моему большому разочарованию. Именно к нему, да.

  К великим Книгам я отношу и “Живые и мёртвые”. И знаете, роман относится к тем книгам, на которые очень трудно писать отзывы. Такие книги читать надо. И пропускать через себя. Не смог на первый раз притронуться душой к тому страшному времени — читай ещё. И ещё.

  Первая часть трилогии (это трилогия, если кто-то не знал) охватывает события от первых дней Великой Отечественной войны до Обороны Москвы в декабре 1941 года. Самые страшные месяцы. Самые тяжёлые. Когда на протяжении полугода нашему народу приходилось отступать. А когда советские солдаты наконец смогли сами нанести контрудар, сами в это не поверили. Да, и так бывает.

  “Первый день войны застал семью Синцовых врасплох, как и миллионы других семей. Казалось бы, все давно ждали войны, и всё-таки в последнюю минуту она обрушилась как снег на голову; очевидно, вполне приготовить себя заранее к такому огромному несчастью вообще невозможно…”
  Невозможно…

  При всём том, что дух того времени сохранён и превосходно передан, сам Симонов не один раз уточнял, что ни разу не претендует на историчность книги. Трилогия получилась такой благодаря фронтовому опыту писателя, который побывал чуть ли не на каждом фронте (прошёл Румынию, Болгарию, Югославию, Польшу и Германию, стал свидетелем последних боёв за Германию, а, в частности, эпизод лета 1941 года, когда 338-й стрелковый полк под командованием Кутепова остановил немецкое наступление, уничтожив 9 танков на Буйничском поле (спустя много лет над этим полем был развеян прах писателя) лёг в основу первой части “Живых и мёртвых” — Симонов был там), и тем историям, что Симонов собрал у участников военных действий. Это общее достояние советского народа.

  Отзывы и рецензии писать на подобные книги ещё трудно потому, что их буквально можно растащить на цитаты. Сколько рассуждений. Сколько вопросов. Сколько мыслей вложено в уста героев. И выйдет в конечном итоге или переписанная книга, или огромный такой исследовательский труд.

  Я не хочу вас нагружать ни тем, ни другим. Как написала в начале, скажу вам читать это великое произведение, отметив лишь название романа и его значение. Тут речь не только о живых и мёртвых в прямом смысле: каждый из них сделал шаг к Победе. Роман этот и о душе людей. Об их действиях. Кто-то думает лишь о себе и о том, чтобы вытащить свою …опу из беды, пусть даже ценой своих соотечественников. И это мёртвые люди. А кто-то во главу угла ставит других, свою Родину. И этот человек живой. Его душа жива. Кто-то рвётся на фронт весь покалеченный, не думая, а что его ждёт там. И эта душа жива. А кто-то рад, что его не зацепило, и он едет в тыл. Мертвяк. И эти же “кадры” рвутся при первой же возможности в эвакуацию, роняя тапки, а они сильны, их бы руками приближать Победу.
  И вот вам вопрос. Задайтесь им обязательно и честно ответьте сами себе: вы живы или мертвы? Смог ли кто-то повторить тот Подвиг?

  От цитат тоже не удержусь. Их гораздо больше на самом деле.

  “Без веры, без чести, без совести, — продолжал он думать о Баранове, шагая рядом с докторшей. — Пока война казалась далёкой, кричал, что шапками закидаем, а пришла — и первым побежал. Раз он испугался, раз ему страшно, значит уже всё проиграно. уже мы не победим! Как бы не так! Кроме тебя, ещё капитан Гусев есть, и его артиллеристы, и мы, грешные, живые и мёртвые, и вот эта докторша маленькая, что наган двумя руками держит…”

  “С той секунды, когда сегодня после вечерней поверки командир роты скомандовал: “Всем разойтись! Артемьева и Журавская, ко мне!” — Маша почувствовала, как будущее надвинулось и стало из будущего настоящим”.

  “А сейчас он шёл к развалинам барского дома под залитой солнцем и разлинованной тенями стволов сосновой аллее и думал, как, в сущности, плохо приспособлен человек к той жизни, которая называется войной. Он и сам пытается приучить себя к этой жизни, и другие заставляют его приучиться к ней, и всё равно из этого ровным счётом ничего не выходит, если иметь в виду не поведение человека, на котором постепенно начинает сказываться время, проведённое на войне, а его чувства и мысли в минуту отдыха и тишины, когда он, закрыв глаза, может, словно из небытия, мысленно возвратиться в нормальную человеческую обстановку…
  Нет, можно научиться воевать, но привыкнуть к войне невозможно. Можно только сделать вид, что ты привык, и некоторые очень хорошо делают этот вид, а другие не умеют его делать и, наверное, никогда не сумеют. Кажется, он, Синцов, умеет делать этот вид, а что проку в том? Вот пригрело солнышко, синее небо, и самолёты летят куда-то не сюда, и пушки стреляют не сюда, и он идёт, и ему так хочется жить, так хочется жить, что прямо хоть упади на землю и заплачь и жадно попроси ещё день, два, неделю вот такой безопасной тишины, чтобы знать, что, пока она длится, ты не умрёшь…”

  “Жене сообщить всё-таки надо, иначе, если долго не будет писем, то решит, что убит. Её надо утешить, а самому жаловаться некому. Не такая должность, чтоб жаловаться. Просто надо привыкнуть к мысли, что сын в семнадцать лет остался без правой руки. А привыкнуть к этому трудно…”

  “Рябченко огорчённо взмахнул рукой и не стал спорить.
  — Ну, скажи, — помолчав, воскликнул он, — что за люди у нас такие невоспитанные? Воспитываем, воспитываем их, как будто понимают, а потом пленному р-раз — и пулю в лоб!”

  “Синцов сидел у печки, смотрел на людей своего отделения, спавших и сидевших рядом с ним у огня, и думал о том, что дольше всех он теперь знает Леонидова — целых пять дней, а меньше всех Пестрака — всего два дня. Он смотрел на них и думал, что за всю свою жизнь он не знал столько скоротечных встреч, неразлучных товариществ и бесповоротных разлук со столькими людьми, как за эти пять месяцев войны”.

  8

  391