Рецензия на книгу

• 

  Kiriache5814 мая 2025 г.

  Бездны Достоевского

  Motto: лишь две книги я начинал перечитывать сразу, без перерыва, как только заканчивал последнюю страницу, — "Я исповедуюсь" и "Подросток".

  "Подросток" — нечто прекрасное, но вместе с тем этот роман — и христианская мораль, и ницшеанские мотивы, и инстинктивно обусловленная социальность, эклектически смешанные и потому подлежащие диссоциации.

  I. Версилов и ницшеанство
  «Человек остроумный, бесспорно, глубокоучёный, но правильный ли это ум?»

  Многим, очень многим Достоевский указывает на ницшеанство Версилова. Версилов — «цивилизованный русский высшей среды», апостол высшей культуры: он презирает законы света, не общество исключает его из своего круга, а он изгоняет общество из себя, примиряется с кн. Сергеем Петровичем и Катериной Николаевной (конечно, не для исполнения заповедей), высокомерие его, небрежение к окружающим — от невозможности сострадать ближнему. Примечательно и то, что в молодости Версилов играет на театре именно Чацкого, примеряя ипостась человека высшей культуры, каковым, безусловно, является Чацкий.

  Итак, согласно Ницше (см. «Человеческое, слишком человеческое»), человека высшей культуры характеризует воля к познанию наук и искусств (они — обязательный минимум), а также стремление осмысливать как единичные события своего прошлого, так и этапы своего становления в целом. Человек высшей культуры использует волю к познанию, мышление для созидания себя, творит себя, как подлинный художник: создаёт и, отстранившись, созерцает, осмысливает созданное. Человек низшей культуры, напротив, устремляется к чему-либо одному, не обязательно расположенному в науке или искусстве; для него стимулом и объяснением своих действий и действий окружающих служат единственно жажда власти, денег, славы. Версилов формулирует философские и социально-политические идеи, ницшеанские по существу, вплетая в них христианские заповеди и поучения поступать согласно этим заповедям. (Проповедь Версиловым христианства, выставление себя святым вызвано, скорее, необходимостью: сильный преклоняется лишь перед богом, смиряться перед кем-то другим ему стыдно.) При этом атеист для Версилова — «самый лучший человек в целом мире и всегда наклонён приласкать бога», атеист удобен и полезен не столько христианскими добродетелями, сколько науками и искусствами, если он, конечно, «чуть-чуть с умом», атеист суть праотец высшей культуры. Действительно, дети вырастают в религиозной (или моральной) системе, внушаемой родителями, и поначалу следуют ей (иногда всю жизнь, передавая своим детям). Однако мало кто, даже осмысливая жизненный опыт, решается сменить детскую мораль на какую-либо другую, выработанную самостоятельно; что говорить об имморализме высшей культуры?

  Принято считать, что ближний в христианстве — всякий, в т.ч. находящийся рядом в пространстве, хотя, на самом деле, и нравственно, и психологически, и мировоззренчески далёкий от нас настолько, что, пребывая рядом, живёт в параллельной вселенной. Допустимо ли вторгаться в человека, лезть в него с советами и помощью, направлять и руководить, словом, решать его жизнь? Для человека высшей культуры подобное немыслимо, слишком человеческое позволяет себе охотно. Вот почему Версилов заключает: любить ближнего невозможно. Если заповедь "Возлюби ближнего твоего, как самого себя" (Мф. 22: 39, Мк.12: 31) предполагает априорное наличие любви к себе, то альтруизм как бескорыстное, подчас в ущерб себе, служение, а тем более жертвование противоречит сущности любви. Другое дело филантропия: ближний в этом случае — повод сделать что-то в т.ч. для себя, это своя дионисическая разрядка, подпитка витальности другого. Помощь, оказанная Версиловым Оле, — поступок, инициированный инстинктом социальности и свидетельствующий о наличии у Версилова добродетели, в этике высшей культуры определяемой как дарящая добродетель (Достоевский, видимо, осторожничает, приписывая Татьяне Павловне идею помощи). Хотя Оля подспудно чувствует благородство мотивов Версилова («не благодеяние нужно, а гуманность», говорит она, т.е. не христианская милостыня, а филантропический акт высшей культуры), несклёпистость поступка Версилова, стечение обстоятельств и брошенные Подростком фразы возвращают её к жизни по «понятиям», к господствующей в обществе морали: она расценивает помощь, как оплату за некие услуги, и — дарящая добродетель навсегда остаётся ею не постигнутой. Только равновеликий понимает природу подарка — нищий, даже будучи благодарным, ощутит дистанцию, в нём запустится ресентимент.

  Весьма интересен прогноз Версилова и о конце мира: нищие отнимут акции у акционеров и сядут на их место, но тоже обанкротятся. Версилов предвидит торжество ресентимента, его воплощение в конкретные действия, для него очевидно бесславное окончание эпохи посредственности. Впрочем, кажущиеся на первый взгляд простодушными, его размышления удивительно глубоки, они — ирония противника анархии, глубокое прозрение процессов унификации и массификации, происшедших в обществе с конца 19 века.

  Версилов не сходит с ума, как Идиот, не заболевает от пережитого шизофренией — бездна всматривается в Версилова: его раздвоение есть результат очередного вынужденного погружения в слишком человеческое и стремления всячески противостоять ему. Слишком человеческое вызывает в Версилове отвращение, он должен быть имморалистом до конца, вот почему для него естественно засвистеть на похоронах, разбить икону, внезапно вознамериться странствовать. Других способов сохранить идею золотого века и остаться собой у него не существует. Спасение жизни Катерины Николаевны, жажда убить её собственноручно, выстрел в себя — тому доказательство: не имея желания переносить светскую мораль, Версилов бросает этой морали и её императивам вызов, совершает подвиг, достойный древнегреческой трагедии.

  «Как же вас называют после этого христианином?» — спрашивает Подросток, — «не понимаю!»

  II. Подросток и его «идея»
  Не только обстоятельства понемногу, незаметно подталкивают человека к пониманию ортогональности его и мира, наводят на мысль об абсурдности происходящего и ставят перед выбором: либо последнее усилие воли, чтобы жить, либо убеждение себя в окончательной невозможности жить. Часто и сам человек, вооружившись какой-либо идеей, добровольно изолирует себя от мира: набирается сил, приготовляет средства, предугадывает оказии их приложения, словом, втайне готовится к воплощению идеи. Не обладая достаточным опытом, жаждая отомстить миру за свою брошенность, посредственность, некрасивость, Подросток вынашивает одну подобную идею и попутно пробует силы, если так можно выразиться, в её экспериментальной части: голодает, имея возможность полноценно питаться, обделяет себя в одежде, покупает и тут же продаёт с наценкой альбом. Мимоходом: аскетика есть одно из проявлений нелюбви к себе, а глубже — просьба о жалости, сочувствии окружающих; то же — оскорбление, унижение другого, самоедство и самобичевание, насмешка над собой: «Полюбите меня, ведь я себя не люблю». Так вот, желая стать выше, богаче, сильнее сильных мира, Подросток по младости лет не видит, не чувствует главное: его идея и первые потуги её апробации — детский лепет, неразумие, бесплодная игра, вызванная нелюбовью к себе и к людям. В том-то всё и дело, что «идея Ротшильда» нисколько не возвышает Подростка (миросозерцание сквозь призму какой-либо одной единственной идеи есть главный, по Ницше, признак принадлежности человека к низшей культуре), а наоборот опошляет его, примитивизирует, обезличивает, о чём впоследствии тот признаётся в записках. Подумать только, каков идеал Подростка: ходить в рубище и выглядеть бомжом, имея состояние в миллионы!

  Устремление человека к высшей культуре у Ницше, нравственное самоусовершенствование у Достоевского — концепции созвучные и даже имеющие множество общих точек; существенное их различие кроется в самом корне: преображение человека и человечества, наступление высшей культуры, согласно Ницше, невозможно в присутствии христианства, его морали, традиций. Достоевский не всмотрелся в бездну до конца: «идея Ротшильда», которая с его точки зрения — преодоление христианского традиционализма и признак нигилизма — есть лишь выступивший наружу, бесстыдно закричавший и тем обнаруживший себя метастаз болезни, именуемой «слишком человеческое», есть (равно как религия, мораль, традиция) атрибут всё той же низшей культуры.

  III. Отцы и дети
  Конфликтуют не соседствующие по времени культуры, например отцов и детей, но представители этих культур, убеждённые в истинности своих принципов и правил проживания жизни, идеалов и ценностей «своего времени». Проблема отцов и детей в «Подростке» также носит явный ницшеанский характер: отцы, в лице Версилова, ретрограды, каковыми принято их считать, обременённые «устаревшими взглядами», тем не менее не стопорят развитие человечества, желают ему всяческого преображения и вступления в фазу высшей культуры — дети, тот же Подросток, наоборот, держатся за не вытравленное из их душ, т.е. не пережитое досыта и потому ещё не преодолённое слишком человеческое: однобокую идею, ресентимент и т.п., засасывающие и погребающие в безднах низшей, варварской, рабской культуры.

  Эгоизм Подростка и имморализм Версилова не одно: если эгоизм рождается от нелюбви к себе (по Ницше, волю для реализации идеи прилагают исключительно из эгоизма), то имморализм есть слушание и внимание себе, предпочтение предметов познания, важных и интересных исключительно для самосозидания, есть выбор себя беспрерывно нового, отталкивающегося от себя самого. Эгоисту Подростку нет никакого дела до того, что произойдёт с человечеством через 1000 лет, — имморалист Версилов смотрит в будущее с ожиданием и надеждой на усовершенствование человечества и наступление эры, в которой человечество так же будет отличаться от нынешнего, как нынешнее — от обезьяны.

  Вот почему в большей части романа Версилов и Подросток не находят общего языка: Подросток выдумывает себе отца, представляет его себе чистым, достойным любви, между тем приезжает в Петербург, чтобы судить его, требует отношения к себе, как к сыну, — Версилов говорит с Подростком на равных, будто с единомышленником, отчего видится Подростку (и не только ему) гордым, дерзким, холодным. Ортогональность взглядов, позиций и их взаимных чувств (тем более культур) к концу романа остаётся разительным, несмотря даже на откровенный мужской разговор, произошедший между ними по смерти Макара Ивановича и имевший серьёзным императивом понимание Версиловым себя. Версилов открывает Подростку, что осознание себя носителем «высшей русской культурной мысли» началось у него с эмигрирования и что, видя ортогональность себя, одного из тысячи представителей русского ницшеанства (назовём их именно так), и современного ему общества, он выбрал отречение от всего светского, сохранение себя для своих (читай — ницшеанских) идей, служение им «гораздо более» в Европе. В откровении Версилова есть всё: и мечты о золотом веке — эпохе высшего человечества, и боление за всех и за каждого, и обновлённое «дворянство» — аристократия науки и искусства, взращивающая веками 1000 своих представителей («Пусть всякий подвиг чести, науки и доблести даст у нас право всякому примкнуть к верхнему разряду людей. Таким образом, сословие само собою обращается лишь в собрание лучших людей, в смысле буквальном и истинном, а не в прежнем смысле привилегированной касты» — тезис аристократической философии Ницше, артикулированный Версиловым). В ходе разговора, содержащего, откровенно говоря, основные рубрики мысли Ницше, Версилов предстаёт перед сыном живым Прометеем, отвергшим фатум, много любившим и много страдавшим, — тем, кого в эллинской культуре назвали бы добродетельным (agatos в досократическом смысле) или героем, совершающим подвиги преодоления жизненных трагедий. И всё же Подросток, как следует из последних глав, не услышал тот message, с которым стучался к нему отец: постепенное уничтожение в себе слишком человеческого освобождает место для высокого, подлинно человеческого, того, что единственно достойно человека. Счастлив — лишь преодолевший.

  Да, и, конечно, ПыСы. «В них нет благообразия <...> и за то я оставлю их», говорит Подросток, впечатлённый Макаром Ивановичем. Вероятно, благообразие можно определить здесь посредством категории «лик», взятой из метафизики Волошина. «Лик», по Волошину, есть прекрасная сущность человека, являемая во внешнем облике, творчестве, вообще всяком человеческом акте, действие человека в котором красиво, мудро, совершенно; одновременно «лик» есть зеркало, в котором человек наблюдает себя, познаёт степень своего совершенства, достигаемого в непрерывном процессе творческого аутопоэза.

  Exitus: впрочем, "Подросток" есть действительно бездна, роман, изобильнейший для читать и философствовать.

  15

  346