Рецензия на книгу

• 

  Moonzuk11 мая 2025 г.

  "... связать распадающееся Время..."

  Обилие имен на первой странице. Прадед и его дочери, одна из которых станет женой Степана Окуджавы и будет у них восемь детей, один из них - Шалико - "доверчивый и самолюбивый". Но уже просматривается "изощренный рисунок грядущего".

  И вот уже год 1924, внук Степана Окуджава начинает знакомство с Миром в квартире на Арбате.

  
  что‑то происходило в воздухе, что‑то висело над головой, просачивалось в такую счастливую жизнь Ванванча, однако тут же развеивалось, не особенно задевая.

  Приезд бабушки из Тифлиса (маминой мамы). Долгая тревожная ретроспекция - знакомство с большой семьей Степана и Марии Налбандян, которая переходит в мозаичную хронику крушения старого и рождения нового мира. А вместе с этим разочарования одних, вера и энтузиазм других, попытка вписаться и приспособиться к новым обстоятельствам третьих. Атмосфера тревоги и зыбкости существования. Возникающие в ткани сюжета Галактион и Лаврентий.

  
  вот тогда и возникла впервые скорбная и неостановимая мелодия утрат: один за другим, одно за другим, все чаще и быстрее... И эта мелодия сопровождает его в продолжение всей жизни. Ее нечеткие полутона, заглушаемые дневными событиями, откладываются в памяти, в сердце, в душе ...

  Солнечное лето у моря в Евпатории. Глухие разговоры взрослых о голоде. Нарушающие внутренний покой встречи с бедностью.

  
  на тебя смотрит, почти заглядывая в рот, смешное существо на тонких ножках в заношенной не летней юбочке и в дырявой шерстяной кофточке с чужого плеча, несмотря на полдневный зной. Оно впивается острыми глазами в твое мороженое, на острой шейке шевелится комочек, и кончик языка время от времени поглаживает сухие губы.

  Урал. Стройка одного из "гигантов первых пятилеток". Неустроенность быта и какая-то примерённость с этим тех, кто строит и по контрасту - комфортное обустройство руководителей строительства.

  
  наивная страсть к справедливому переустройству мира выглядела трогательной, но беспомощной, а непререкаемые восклицания и лозунги предвещали возможные неожиданности.

  Взгляд в прошлое автора из девяностых сменяется восприятием тех событий им же, но тогдашним - вначале ребенком, кроме света и доброты ничего в этом мире не замечающим, потом взрослеющим мальчиком, в жизнь которого медленно но неизбежно входят взрослые вопросы, сомнения и тревоги. А иногда автор пытается реконструировать мысли взрослых героев и прежде всего - своих родителей.

  Ощущение тревоги и зыбкости существования, вторжение в мир собственных иллюзий и идеалов (и этому ставится внутренний барьер с опорой на субъективность авторского взгляда) возникают при чтении книги. Воздействие ее эмоционально сильное и гнетущее. Но это доступно только настоящей Литературе.

  15

  117