Рецензия на книгу

• 

  M_Aglaya8 мая 2025 г.

  Дневники, мемуары. Советская литература.
  Про что: автор с начала войны попала в Вильнюсское гетто, где выжила одна из семьи... После ликвидации гетто была отправлена по этапу через разные концлагеря - вплоть до окончания войны и освобождения. Об этом она и рассказывает в повестях.

  Я давно уже слышала про книгу М.Рольникайте... отчего-то у меня отложилось в голове, что это было какое-то исследование, вышедшее когда-то в постсоветские времена в Прибалтике... И тут неожиданно обнаружила ее в библиотеке. Как оказалось, автор писала свои повести еще в СССР, в Ленинграде! и вот они были изданы в этом выпуске из серии "Повести ленинградских писателей".

  Первая повесть - та самая, знаменитая "Я должна рассказать" - по сути представляет собой дневниковые записи... В таком виде они и опубликованы автором. Но, конечно, записи эти - в литературной обработке. Своего рода гибрид между дневниками и мемуарами. Что совершенно понятно - в той обстановке ведение дневника было абсолютно невозможно... Автор сама поясняет, что эти свои записи заучивала наизусть и постоянно повторяла, чтобы запомнить... Думаю, что это также некоторым образом поддерживало ее и помогало выжить - ощущение необходимости свидетельствовать... донести до всех правду о произошедшем...

  Читать этот материал необыкновенно тяжело... Когда началась война, автору было четырнадцать лет, она жила в большой дружной семье. Все началось настолько внезапно, что они не успели эвакуироваться... Потом, при возникшем хаосе их разлучило с отцом... Потом они оказались в гетто... И эта хроника событий, изложенная от лица девочки-подростка глубоко пробирает... Изложение идет достаточно сухо, автор, может быть, намеренно старалась избежать особых эмоций, чтобы больше изложить фактов - но от этого еще страшнее. В общем-то, это наш отечественный аналог "Дневника Анны Франк", только автору с самого начала пришлось гораздо тяжелее...

  Что меня больше всего поразило - до какой степени это все же была хорошо продуманная и отлаженная система... не просто уничтожения, а, так сказать, утилизации огромной людской массы... Гитлеровцы выжимали из них абсолютно все - начиная с требования внесения выкупа, залогов-репараций, когда вся еврейская община собирала деньги и ценности, затем использовали их на всевозможных работах, постоянно ликвидируя больных и немощных... И даже такой штрих - мне неоднократно попадалось в разной литературе о войне - что перед расстрелами и прочими казнями людей заставляли раздеваться, оставлять одежду - так тут, как рассказывает автор, видно, что даже из этой одежды не пропадало ни клочка... Даже самые откровенные лохмотья использовались снова и снова - их передавали остальным заключенным... И вообще даже, в этих гетто - немцы даже не утруждали себя охраной, содержащиеся в гетто евреи охраняли сами себя! в смысле, среди них отобралась какая-то внутренняя полиция, которая уже сама проводила облавы, следила за порядком... организовывала выполнение работ... чтобы в финале их тоже пустили в расход вместе с остальными... Не укладывается в голове...

  Вторая повесть "Привыкни к свету" - уже чисто художественная, хотя тоже основанная на автобиографическом материале - примыкает к первой и в какой-то степени дополняет ее. Здесь тоже рассказ ведется от лица девочки-подростка, которая чудом выжила во время войны - только она укрывалась по хуторам - и сейчас вернулась в родной город. Только здесь на месте ее прежнего квартала остались одни развалины... Она пытается устроиться в этом новом мире, найти себе в нем место. И это тоже оказывается чрезвычайно тяжело...

  В этой повести автор поднимает острую проблему - перенесенный выжившими травматический синдром. Как сейчас выражаются психологи - посттравматическое расстройство? Люди с этими тяжелейшими психологическими - автор не касалась вопроса физического здоровья, ее ГГ физически не пострадала - возвращаются к прежней - как бы - мирной жизни... И как им снова в нее встроиться... И мало этого - как быть с тем возникшим глубоким противоречием, когда одни пострадали гораздо, гораздо сильнее, чем другие... И те, другие, тоже не хотят все время слушать - помнить! - о перенесенных ими страданиях... у них были свои страдания, пусть и несопоставимые... Что делать?? меряться страданием? принуждать кого-то к забвению? Как будет правильно??? Автор не дает ответа - автор только обрисовывает проблему...

  
  
  «Оккупанты повесили за ноги нескольких человек. Кто-то донес, что они пытались эвакуироваться в глубь Советского Союза, но не смогли и вернулись. А если дворник и на нас донесет?»
  
  «Сегоня 21 июля. Месяц с начала войны и мой день рождения. Мне 14 лет. Поздравляя и желая долгих лет, мама расплакалась. Сколько раз я слышала это обычное пожелание и ни разу не обратила внимания, какое оно значительное…»
  
  «Нам запрещено ходить по тротуарам. Мы обязаны ходить по мостовой, придерживаясь правой стороны».
  
  «Йом-кипур. Старики постятся, молятся, просят божьей милости. Напрасный труд: если бы был бог, он бы не потерпел таких ужасов».
  
  «Набожные люди уверяют, что земля не хочет принимать невинные жертвы и выбрасывает их назад. Поэтому из земли торчат руки… Но, как объяснила мама, все гораздо проще: большинство расстрелянных валятся в яму ранеными. Они задыхаются и распухают. Их очень много – слой земли, которым засыпаны ямы, лопается. Вот в трещинах и виднеются руки, ноги, головы. Поэтому теперь тела заливают негашеной известью».
  
  «Получен приказ гебитскомиссариата: евреям запрещено рожать детей. Народ, обреченный на истребление, не должен рожать новое поколение».
  
  «Вот и наступил новый, 1942-й год. Люди даже не поздравляют друг друга. Потому что этот год может быть нашим последним. Рассказывают, что Гитлер в своей новогодней речи по радио заявил, что в канун следующего нового года еврея уже можно будет увидеть только в музее в виде чучела. Если Гитлера не разобьют на фронте, он свои угрозы осуществит…»
  
  «На днях соседка спросила Рувика, что он ест. А он, даже не моргнув, ответил: «Рукав от ночной сорочки».
  
  «Теперь геттовская полиция тщательно проверяет в квартирах полки, кастрюли и шкафы. До сих пор тайники были необходимы для людей, теперь они нужны для пищи».
  
  «Сколько уже освобожденных городов! Но все они далеко от Вильнюса. Взрослые говорят, что здесь Красная Армия тоже может быть только через полгода, не раньше. Еще целых шесть месяцев… А может, даже больше. Нет, нет, не думать об этом! верить, только верить!»
  
  «Раечка совсем замучила маму вопросами: нас погонят в Понары? А как – пешком или повезут на машинах? Может, все-таки повезут в лагерь? Куда мама хотела бы лучше – в Шяуляй или в Эстонию? А когда расстреливают – больно? Мама что-то отвечает сквозь слезы».
  
  «Хлеб для всех получает старшая стола. Горбушки она дает по очереди (их хотят получить все, потому что они твердые и можно дольше жевать), а другие порции – по жребию».
  
  «Выпал первый снег. Наконец-то нам выдали чулки. Правда, они не очень похожи на настоящие чулки. Это носки, большей частью мужские, разноцветные, к которым пришиты куски старых женских чулок или даже просто тряпки. Но когда на носу декабрь, приходится радоваться и таким».
  
  «Когда-то так часто бывали оттепели, а теперь, как нарочно, изо дня в день безжалостный мороз. Колени синеют и больно горят. На поверке унтершарфюрер нарочно не спешит выйти, и мы должны стоять на таком морозе, даже не шевелясь. А если ему при пересчете покажется, что кто-то шевельнулся, он в наказание оставляет стоять на морозе до полуночи. В блоке теплее, спит много людей. А накрываться одеялом соседки Ганс не разрешает: надо «закаляться». Ночью приходит проверять, как мы спим. Найдя кого-нибудь под двумя одеялами – выгоняет голой во двор».
  
  «Ганс придумал новый вид издевательства – «проветривание легких». Фабрики по воскресеньям не работают. Ганс заставляет с раннего утра маршировать по лагерю и петь. Особенно Ганс любит одну, специально для нас переделанную песню: «Мы были господами мира, теперь мы вши мира». Чем сильнее мороз, тем дольше Ганс заставляет маршировать».
  
  «Ганс нас трижды пересчитал и отрапортовал унтершарфюреру, что в лагере 520 заключенных. А вчера таким же тоном рапортовал, что в лагере 1300 заключенных».
  
  «Утром принесли хлеб. Раздавать поленились, просто бросили. Одни поймали по несколько кусков, другие (в том числе, конечно, я) ничего».
  
  «На днях одна женщина не выдержала и бросилась на проволочную ограду. Это единственный способ покончить жизнь самоубийством. Но женщину только сильно тряхнуло. Девушки предполагают, что постовой заметил и успел выключить ток. Узнав об этом, надзирательница сильно избила несчастную. Орала, что никто не имеет права так поступать: «Жизнь принадлежит господу богу!» А ведь осенью, когда мы работали в деревне, эта же надзирательница придумала такое воскресное «развлечение»: приходила после обеда вместе с другими надзирательницами, выбирала какую-нибудь женщину и толкала ее на ограду. Между собой они бились об заклад – с которого раза заключенная повиснет на проволоке мертвой (иногда от тока только начинало трясти и отбрасывало)».
  
  «Ужасно грязно. Воды не дают. Умывальни закрыты. Не перестает мучить страшная жажда. Мы сосем грязный, вытоптанный снег. А ведь тут же вырыта яма, заменяющая туалет. Досок, чтобы ее закрыть не дают. Край скользкий. Одна женщина недавно упала в яму. Мы ее еле вытащили».
  
  «Одна женщина слышала, как один конвоир передал другому приказ унтершарфюрера не стрелять, даже если кто упадет, - выстрел может их выдать».
  
  «Никто не обращает на меня внимания. Хватаясь за голову, протягивая вперед руки, женщины бегут, что-то крича. Спотыкаются об умерших, падают, но тут же встают и бегут из сарая. А я не могу встать. Рядом девушка не встает. Она мертва. Сейчас и я умру, если меня не поднимут. За сараем слышны мужские голоса Красноармейцы?! Я хочу туда! К ним! Как встать?!»
  

  57

  159