Рецензия на книгу

• 

  Anastasia_Obrz6 мая 2025 г.

  «Что делать… Надо жить…»

  Сюжет пьесы разворачивается в провинциальном имении, где живут Иван Войницкий (дядя Ваня), его племянница Соня и старая няня. Они всю жизнь работали на благо профессора Серебрякова — отца Сони и бывшего преподавателя, который приезжает в имение с молодой женой Еленой. Приезд профессора и его жены ломает привычный уклад жизни жителей усадьбы: дядя Ваня влюблён в Елену и чувствует, что жизнь прошла зря; Соня страдает от безответной любви к доктору Астрову, который, в свою очередь, также влюблён в Елену. Профессор решает продать имение, что вызывает у Войницкого вспышку отчаяния и попытку насилия. В конце произведения все возвращаются к привычной рутине: профессор с женой уезжают, Войницкий и Соня остаются работать на земле, принимая бессмысленность и усталость своей жизни.

  Вообще В «Дяде Ване» Чехов демонстрирует уникальное умение вписывать экзистенциальное измерение в повседневную ткань жизни. На первый взгляд — провинциальное имение, лето, немногочисленные гости, беседы о погоде, здоровье и хозяйстве. Но под этим привычным, почти банальным слоем скрывается вялотекущий распад. Герои живут не в настоящем, а в обломках будущего, которого не случилось, в собственных разочарованиях от тех представлений о жизни, которые они имели, и настоящей действительностью. Чехов здесь почти точно показывает, что человек не разочаровывается внезапно, это медленный процеес, проходящий под тяжестью неосуществлённого. Каждого в пьесе не устраивает собственная жизнь, и каждый хотел бы оказаться на месте другого.

  Иван Войницкий — фигура особенно сложная: неудавшийся герой, неудавшийся сын эпохи. Он напоминает человека, который всю жизнь учил роль и внезапно понял, что спектакль не состоится. Его вспышки гнева, язвительность, попытка застрелить профессора — не порывы действия, а жалкие имитации поступка. Когда он восклицает:

  
  «Я прожил честно всю жизнь… А теперь посмотри: я нищий, я неудачник, я ничтожество!»

  — это не столько обвинение окружающим, сколько признание в том, что его собственная жизнь оказалась ложной. Войницкий считал, что служение другим — смысл его жизни, ведь он по собственному желанию посвятил свою жизнь поместью, но оказалось, что это просто способ не задумываться о своей жизни. Его катастрофа в том, что он понял: вложенные силы нельзя вернуть, а взамен он не получает ничего.

  Однако если же Иван — жертва своей веры, то Серебряков— жертва собственной бессмысленности. Чехов здесь, возможно, делает одну из своих самых острых сатир: человек, которого чтят как интеллектуала, в действительности оказывается капризным, утомлённым человеком, произносящим фразы вроде «я страдаю» и «я устал» с важностью философа, но не производящим ни мысли, ни чувства.

  Елена же, на мой взгляд, является воплощением утраченной страсти, причём в первую очередь страсти к жизни. Её красота не приносит счастья ни ей, ни другим, потому что за ней — пустота и разочарование. Да и сама она ничем не интересуется, лишь пытается найти новый способ развлечь себя, чтобы жизнь не казалась такой уж скучной и блеклой, какой она есть.

  
  «Я никого не люблю... Мне скучно, мне хочется жить...»
  «Я думала: выйду замуж за учёного, и будем жить вместе, будем трудиться, заниматься наукой... А вот...»
  Астров: “Как будто бы вы и хороший, душевный человек, но как будто бы и что-то странное во всем вашем существе. Вот вы приехали сюда с мужем, и все, которые здесь работали, копошились, создавали что-то, должны были побросать свои дела и все лето заниматься только подагрой вашего мужа и вами. Оба — он и вы — заразили всех нас вашею праздностью. Я увлекся, целый месяц ничего не делал, а в это время люди болели, в лесах моих, лесных порослях, мужики пасли свой скот... Итак, куда бы ни ступили вы и ваш муж, всюду вы вносите разрушение... Я шучу, конечно, но все же... странно, и я убежден, что если бы вы остались, то опустошение произошло бы громадное. И я бы погиб, да и вам бы... не сдобровать.”

  Соня для меня же является самым пугающим персонажем. Её смирение — это не сила духа, а форма отказа от жизни. Она не борется, не спорит, не ненавидит. Она принимает всё — и, принимая, как бы парализует саму возможность перемены. Соня говорит с нежностью и состраданием, но жизнь, по её пониманию, — это не то, что надо прожить, а то, что надо перетерпеть.

  
  «Я терплю… я буду терпеть до конца, пока не умру… я перенесу свою скорбь, и он не узнает…»

  Эта фраза — воплощение всего её характера. В ней не просто смирение, а глубокое самоотречение. Соня осознанно выбирает страдание как свою судьбу, не требуя признания, не мечтая о награде при жизни. Она превращает боль в миссию, молчаливо делая её частью своей личности.

  Астров, казалось бы, единственный, кто делает что-то реальное. Он говорит о лесах, будущем, ответственности перед потомками. Но в его устах даже забота о природе звучит как симптом: это не альтруизм, а попытка придать себе хоть какое-то значение. «Я сажаю деревья», — говорит он, — «и, может быть, через сто лет они дадут тень и прохладу». Здесь снова речь идёт о времени, только о времени после себя, как будто жить сейчас уже не представляется возможным. Его увлечение Еленой Андреевной столь же обречено, как его леса. Он видит в ней не женщину, а мираж — ускользающую красоту, возможность почувствовать, что он ещё способен на любовь.

  Пьеса, таким образом, становится театром недосказанности, в котором важны не реплики, а паузы между ними. Чехов создаёт пространство, где слова теряют силу — их слишком много, и они все сказаны не теми и не вовремя. Говоря, герои словно стараются не услышать себя. Даже в самых эмоциональных моментах — крик Войницкого, мольба Сони, прощание Астрова — напряжение не разряжается. Это не катарсис, а продолжение замирания. Чехов лишает зрителя возможности чувствовать себя выше героев: мы не можем им помочь, потому что их боль — наша. Никаких развязок, никаких уроков, композиция пьесы заканчивается тем же, чем и началась: Сереябров уезжает, Елена уезжает, Войницкий с Соней снова остаются в имении, где всё продолжается как прежде. Только ощущение, что время продолжает течь — не вперёд, а сквозь. Как в финале, когда Соня шепчет:

  
  «Мы отдохнём… Мы услышим ангелов… мы увидим всё небо в алмазах… мы увидим, как всё земное зло, все наши страдания, утонут в милосердии…»

  Смерть в этом произведении это не трагедия в классическом понимании, где герой гибнет ради идеала или в борьбе с судьбой. Здесь нет катастрофы — есть лишь медленное угасание. Это не пафос смерти, а её будничность. Чехов показывает, что смерть — это не кульминация, а естественное продолжение той же самой усталой жизни, где даже конец не звучит громко.

  «Что делать… Надо жить…» — это не надежда, а приговор.

  6

  364