Рецензия на книгу

• 

  FedorAhmelyuk3 мая 2025 г.

  Четырнадцатый апостол

  В принципе, нет причин удивляться, что этот роман был опубликован только в 1987 году, уже после смерти автора. И уже сам этот факт является уликой не в пользу позднесоветского образца продвижения научного атеизма, претендовавшего на статус «официальной религии» страны Советов. Если, дескать, полез в библейские темы, практикуя при этом метод толкования, отличный от оскомину набившего «религия - опиум для народа!», значит, пропагандируешь… Стоит ли удивляться. Между тем, «Покушение на миражи» Владимира Тендрякова, написанное в начале 1980-х, вместе со всеми своими экскурсами в библейские сюжеты, роман прежде всего философский. И одного из, не побоюсь этого слова, центральных персонажей романа - а именно, Иисуса Христа - автор понимает и изображает как деятеля не столько религиозного, сколько философского, учителя, открывшего не культ, но жизнепонимание, принципиально отличное от бытовавшего в его времена.

  У этого романа нехарактерная для советской (да и постсоветской тоже) прозы компоновка - из «сказаний», коими, по сути, являются экскурсы в античность и библейские сюжеты, поданные автором в формате «альтернативной истории». Уже первая из таких вставок повествует о том, что в истории что-то сбилось: Учитель не принял мученическую смерть на кресте, а был побит камнями в одном из городов за непонятую консерваторами проповедь, на поднятие вопроса «человек для субботы или суббота для человека?» за три года до предназначенного попрания смертию смерти. И именно этот расклад становится центральным конфликтом в уме физика-теоретика Георгия Гребина, человека, повидавшего многое, фронтовика, по сей день поддерживающего отношения со своим командиром Иваном Трофимовичем Голенковым, уже стариком; упоминается, что Голенков родился в последний год предшествующего века, и что сейчас ему восемьдесят; стало быть, старт действия - 1979 год (как и работа над романом была начата в 1979-м).

  Вдохновившись опытом биологов, взявшихся за задачу с помощью входившей в обиход вычислительной техники смоделировать весь эволюционный путь жизни на Земле, начиная с праланцентника - древнего примитивного обитателя воды - и опытом успешным при этом, Гребин, наложив этот успех на занимающие его ум морально-религиозные противоречия старика Голенкова, приведенные в той же главе, приходит к собственной задаче: а если таким же методом - составить программу и скормить ее вычислительной машине - промоделировать альтернативные пути развития истории? Что, если бы не было христианства в нынешнем его виде, да и вообще, что бы было, если бы Христос не утвердил свое учение воскрешением? Та же самая первая вставка с побиением камнями захожего проповедника - это альтернативное представление истории жизни Христа; Гребин пытается понять - что, если бы его проповедь была прервана, трагически, но буднично? К чему бы пришло человечество, не имея такого Учителя, не имея вообще того, кто создал и утвердил подобное учение?

  Фантастическая даже сорок лет спустя идея тем временем находит своих «движителей»: к Гребину на помощь приходит старая знакомая, бывшая его студентка, а ныне - программист, Ирина Сушко, тоже загораясь его идеей и обещая обеспечить экспериментатору доступ к самой современной на тот день вычислительной машине ЕС-1065 (ЕС здесь означает «единую систему»). Напоминаю, что действие происходит во времена вычислительных станций, перфокарт, слово «программист» пока еще известно лишь имеющим отношение к точным наукам, дисками именуются не привычные нам (и на момент написания этой рецензии уже сдавшие позиции) CD/DVD и не жесткие диски современных компов, а мизерной по нашим временам вместимости дискеты. А уже в ходе этого к группе исследователей, которую Гребин про себя называет «террористами» и «флибустьерами», прицепляются несколько парней из вычислительного центра, тоже нашедших идею занимательной, и, быть может, даже революционной. И все заверте…, как говорится…

  «Сдал» в виде пересказа я только лишь завязку романа, рождение идеи, породившей центральный конфликт уже за пределами головы главного героя, в действии, а не в уме. Поэтому кидаться несвежими овощами пока рано. В меньшем количестве текста сделать это достаточно доходчиво было бы трудно.

  Измышления Гребина со товарищи на предмет исторической обусловленности таких институтов, как рабство, эксплуатация одним другого (тема, о которой непременно должен задуматься каждый, независимо от того, имеет ли он «советский образ мышления» или нет), выстраивание многозвеньевых цепей контроля одного над жизнью и делами другого, имеют при этом много больше «страничного времени» в этом романе, нежели собственно исторические вставки. Как упоминалось выше, чтобы дать машине возможность смоделировать развитие истории и общественного уклада, необходимо было составить программу; этим занималась «штурман в плавании по реке Времени» Сушко, программа была названа «Апостол». Естественно, велось все это неофициально. В семьдесят девятом перестройкой и не пахло, и за любые заигрывания с религиозными культами - хотя времена «махрового безбожия» и были уже позади - таких серьезных людей, как сотрудники НИИ, физики-теоретики и программисты, по голове бы не погладили, даже если бы им и удалось убедить свое начальство, что все это - лишь хобби, познавательный исторический инструмент, заранее понятно, что история в итоге приведет человека к коммунизму… которого, обещанного аккурат к тем временам, в итоге не случилось, наоборот, умы пламенных адептов нового уклада стали зарастать мещанской плесенью как раз именно тогда, в семидесятых.

  Вместе с тем Гребин получает информацию о корне разума человеческого и со стороны, если можно так сказать. Его поле для сбора знаний не ограничено лишь вычислительным центром и жизнеописанием Христа. Второе сказание, например, изображает диалог между философом Диогеном (позже докажут, что жилище его было сосудом, но не совсем бочкой) и Александром Македонским. Из собственной семьи Гребин получает результаты наблюдения за поведением собственных жены и сына, и тоже прикрепляет их к исходному материалу для исследования. Спич супруги ученого крепко шатает «общепринятое» (то есть весьма поверхностное) понимание постулатов «возлюби ближнего своего» и «Бог есть любовь»; она ему четко, на пальцах, поясняет, чем видит означенное чувство и в каких именно действиях, намерениях, обещаниях самой себе оно проявляется в ее случае. Это не такой важный момент в рамках собственно «плавания по реке Времени», но он ставит под вопрос это самое общепринятое понимание, в котором оказывается слишком много буквальности. Нет, говорилось-то совсем не о том… - постепенно доходит до ученого мужа. И дальше, дальше… История, что было нетрудно предположить, слишком своенравная дама, чтобы покориться даже абсолютно логичной, холодной, беспристрастной машине, которой, как кажется со стороны в век технологий, ничего не стоит припереть «человеческое» к стенке, пригвоздить железными скобами, чтобы не дергалось, и не спеша препарировать с должным, заданным анализом получаемого…

  Еще одна характерная черта романа - по мере разрастания «группировки террористов», вознамерившихся взломать исторический код, подменить Учителя (спойлер: была попытка с апостолом Павлом) и посмотреть, что получится, этот «общеисторический» и «общечеловеческий» конфликт постепенно размывается, и тому объяснение есть как почти чисто математическое, заключенное в общепонятное «сколько людей, столько и мнений», так и постепенное постижение незыблемости самой природы человеческой. Опаснейшая для начала восьмидесятых (не настолько, как в тридцатых или даже пятидесятых, но все еще) прогулка по самому краю обрыва, именуемого критикой коммунизма. Гребин, пропуская через собственный анализ простейшую модель с рабами, надсмотрщиками и господами, приходит к завуалированному выводу, что большевистский эксперимент над человечеством терпит крах, и, вероятно, уже на его глазах. Что модель «от каждого по способностям, каждому по потребностям» на практике - короткоживущий изотоп того самого элемента человечества, что облекали в свои учения различные проповедники, в числе которых и Христос. А после - получает подтверждение в лице собственного сына, выросшего совершеннейшим мещанином, живущим сегодняшним днем и чурающимся попыток постичь, как выясняется, не желающее быть постигнутым - и эйнштейновское «самое непостижимое в этом мире - то, что он постижим» никак этому не противоречит…

  Тема внутреннего конфликта обычного, казалось бы, но что-то видящего человека на момент начала восьмидесятых - это тот самый сок, что потечёт из плода под названием «Покушение на миражи», когда начнешь его резать, дабы разобраться, из чего тот состоит и как его можно применить на пользу душе. И хотя рецензент, написавший это, тех лет не застал, будучи рожденным уже после краха эксперимента, при даже среднем знании новейшей истории это нетрудно уловить и зафиксировать. И при переходе к этому этапу разбора «Покушения» на составляющие приходит время обратить внимание на персонажа второго плана - Сеню. Сына учёного. Сеня, в отличие от Григория Гребина или своей матери Екатерины, совершенно глух к разному «высокому», он не умеет и не хочет уметь пользоваться всевозможными «ключами от вечности», он живёт сегодняшним днём. Пройдя подростковый протест, выразившийся в патлах и нелепой кофте с бубенчиками, Сеня сначала даёт забрать себя в армию (хотя в конце семидесятых уклониться от нее легально было гораздо проще: достаточно было поступления в любой институт, а насчет «девки гулять не будут», весомого мотива в глубинке, в Москве было попроще), во время службы сходится с некой разведенной с ребенком, потом, еще раз нюхнув столицы, бросает ее… Сеня мечется, не в силах ни найти свой обусловленный личностью и историей собственный путь, ни понять, что такое житьё человека разумного не то чтобы прямо недостойно, но, сказать так, восхищения и одобрения не заслуживает. Да и разумен ли наш современник… Гребин сам в начале романа еще сомневается в этом, предполагая, что гораздо больше нам подошло бы название биологического вида-предка - «человек умелый». Потому что умелый человек сумел построить царь-бомбу, но не применил разума, что мог бы его отвернуть от этого погибельного, как кажется Гребину, пути; человек непрестанно совершенствует пути и методы смертоубийства ближнего своего, но даже не пытается задуматься, нужно ли это вообще. Он сравнивает человека как бы разумного с животными, имеющими клановую или стайную организацию совместного житья, где борьба за лидерство почти никогда не заканчивается смертью проигравшего, чего никак нельзя сказать о homo sapiens sapiens. И именно этот момент, усиленный анализом заповеди «не убий», становится одним из железобетонных блоков в фундаменте нравственного конфликта этого романа.

  К концу действия фокус внимания смещается всё дальше от теории в сторону практических примеров несовершенности человеческой природы, глубинного, неспособности к долгой устойчивой восприимчивости к высоким вплоть до утопических идеям. И сам роман из философского трактата дрейфует куда-то в сторону бытовой социальной драмы, что ясно подтверждают последние его сцены, и несчастливый, далекий от предполагаемого итог научных изысканий «террористов»: бездушная машина пустила эволюцию человеческой мысли и общественного уклада по тому же пути, по какому он и пошел в итоге, «Апостол» просто построил своим создателям нового Учителя, несмотря на все попытки Сушко выстроить комплекс исходных данных так, чтобы это было как можно менее вероятным выводом. Вещественным символом такого уклада выступает малозначимая на первый взгляд деталька - копия керамической фигурки мудреца, «живущая» в квартире Гребина на стопке книг. Как ни пиши, а получится очередное Евангелие… Потому что должно. Потому что человечество любыми инструментами не в силах более породить ничего. Ход истории с намеком на «предопределенность», осторожная попытка автора перевести стрелки на Бога. Несовершенность вплоть до убогости показывается в последних сценах - и сын учёного Сеня, и приведенный к Голенкову на смертном одре молодой священник, и дочь командира, и местами сам Гребин…

  В принципе, с таким финалом становится понятно, почему книга вышла только в середине перестройки, уже после смерти автора.

  Даже для начала восьмидесятых такой драматический исход воспринимался бы как критика доминирующего учения - тоже уже лежащего тогда в агонии. Зачем лишний раз подтверждать, что всё имеет свой конец, своё начало?..

  Оценка по критериям:

  Стиль и слог автора: 10/12. Сам стиль написания, исходя из тематики и конфликта, нехарактерный для худлита - почти публицистический. О чем, собственно, и предупреждает читателя аннотация в издании 1989 года: «с публицистической резкостью…» - Тендряков был все-таки критиком действительности, а не воспевателем оной, из того, что удалось узнать о личности автора, следует вывод, что тот всегда пытался поднять в произведении проблему, а не чирикнуть «всё хорошо, прекрасная маркиза» в общем хоре.

  Сюжет: 12/12. Высокий балл обусловлен не мастерством закрутки интриги или обилием «вотэтоповоротов», как было бы в случае автора чистого худлита. Но мы имеем дело с гибридом худлита и публицистики, с книгой, ядром которой является действующий здесь и сейчас конфликт и попытки его разрешить, исходя из исторических данных. Именно поэтому «Покушение на миражи» интересно читать… Кстати, о миражах. Физика бесстрастно говорит: то, что мы видим как мираж, существует в действительности, просто находится в другом месте. И требует, соответственно, другого подхода к анализу. То есть лучшего названия роману нельзя было и пожелать…

  Проработка персонажей: 9/12. Двойственный момент. О самом Гребине мы знаем достаточно, как и о его сыне, но вот об остальных живущих здесь и сейчас… Впрочем, они здесь и не нужны. Гребин выступает как мыслитель, несколько с меньшим акцентом в том же качестве появляется Ирина Сушко, Миша-дедушка и Толя. Как двигатель конфликта реальности с теорией - Сеня и жена главного героя. Персонажи больше функциональны, чем самоценны, однако в нашем случае это оправдано. И все же, небольшой экскурс в личный опыт и бытовой портрет и других героев усилил бы впечатления, поэтому - девятка, план идеал исполнен на три четверти.

  Социально-культурная ценность: 12/12. Как бы ни хотелось причислить его к социальным драмам, «Покушение на миражи» все же прежде всего - философский роман, причем подающий свои идеи в достаточно легкоусвояемой (для взрослого усредненного современника) форме. И да, он, несмотря на неявность, небуквальность критики эксперимента над социумом, крайне смел для своего времени. Всем читать. Всем.

  Обложка и аннотация: неоцениваемый критерий (присутствуют в строго утилитарном исполнении, просто потому, что должны быть).

  Общая оценка после округления: 11/12. Книга отличного качества и рекомендуется к прочтению.

  Использованное издание: М., Современник, 1989, 221 стр., ISBN 5-270-0069-3

  4

  73