Рецензия на книгу
Stolen
Lucy Christopher
booksfairydari3 мая 2025 г.Я пережила стокгольмский синдром благодаря этой книге
Книга, которую легко осудить, но невозможно забыть. И если вы ее недолюбили — скорее всего, вы просто побоялись посмотреть в нее до конца.
Это не очередной подростковый роман, где плохой мальчик на самом деле хороший и не романтическая фантазия на тему похищения. Это жесткий, болезненный, почти телесный опыт проживания стокгольмского синдрома — изнутри. И именно благодаря повествованию от первого лица мы не читаем о жертве — мы ею становимся. Мы попадаем в ловушку вместе с Джеммой, чувствуем жар раскаленного песка, пыль на губах, страх, злость, отчаяние... и — что страшнее всего — начинаем видеть в похитителе человека.
Это сбивает с толку. Это пугает. Это заставляет задать себе неудобные вопросы. Если бы книга была написана от третьего лица, она была бы о вине, наказании и морали. Так — она о психологической ловушке, выживании и об опасной двойственности.
Тай — не герой и не антигерой. Он не романтизирован. Он сломан, пугающе умен и до предела реалистичен. И в этом — еще один триггер для читателя. Потому что мы привыкли к черно-белому, к этикеткам. А «Взаперти» заставляет нас существовать в серой зоне, что трудно, особенно если хочется быть морально правым.
Одно из самых тонких и страшно красивых решений Люси Кристофер — это место, куда Тай привозит Джемму. Он не прячет ее в подвале или бетонной камере — он везет ее в свою утопию, в место, которое кажется вырванным из сна или галлюцинации. Австралийская пустыня — дикая, живая, безлюдная — становится одновременно тюрьмой и раем; Джемма ненавидит ее, боится, но потом — почти сливается с ней. Как и с Таем. Это зависимость. Это попытка выжить в среде, которая и убивает, и спасает. Тай верит, что здесь, вдали от «грязного» мира, можно начать все заново — построить идеальное «мы». И в какой-то момент ты начинаешь видеть это место его глазами, вдыхать сухой воздух, слушать голос земли.
А самое сильное — как по крупицам открывается прошлое. Не ради оправдания, а ради понимания. Мы видим Тая — он человек, у которого все пошло не так. И возникает вопрос: можно ли спасти другого, если сам тонешь?
Но финал — вот где книга пробивает по-настоящему. Не резкой развязкой, не шоком, а тем, что во мне все перевернулось. Потому что — да, если бы я была на месте Джеммы, я бы оправдывала Тая. Не вслух, может быть. Но внутри — да. Потому что я, как и она, успела поверить в него, его боль, детство и искреннюю (да, искреннюю!) любовь, даже если она была разрушительной. И это — самое страшное — то, как глубоко тебя втягивает этот образ и тебе хочется найти ему оправдание. Не потому, что ты слабая. А потому что ты чувствуешь, ты видишь оттенки.
Может, не каждый читатель это выдержит. Да, кому-то эта книга покажется «неправильной». Кто-то сразу увидит красные флажки: «романтизируют насилие», «оправдывают похитителя», «опасно для подростков». Такие реакции понятны — и даже предсказуемы. Потому что проще поставить диагноз, проще оттолкнуть, чем задержаться и почувствовать. Но дело в том, что эта книга — не о насилии как действии, а о насилии как связи. О том, как изнутри все искажается, травма сближает, а страх соседствует с благодарностью. Как человек, причинивший тебе боль, может одновременно стать единственным, кто тебя понимает. Это тонкая, жуткая, почти невозможная к проживанию эмоция. И не каждый решится в нее войти — потому что там некомфортно. Нельзя просто сказать «он чудовище» и закрыть страницу. Я не хочу смотреть снаружи. Мне важно чувствовать, даже если от этого больно. Даже если в конце ты сидишь с книгой в руках и не знаешь, как вообще теперь жить с этой двойственностью: с тем, что ты понимаешь и тем, что ты почувствовала — и не отвернулась. Я не считаю, что это делает меня особенной. Просто — да, я чувствую острее, чем, может быть, хотелось бы. Я вижу нюансы там, где другие видят только табу. И если книга смогла это со мной сделать — это значит только одно: она настоящая и слишком честная, чтобы понравиться всем. Но именно за это я ее и уважаю.
Книга оставила меня опустошенной. И если бы я могла забыть, стереть ее из головы — не стала бы.3118