Рецензия на книгу

• 

  AppelgateNurserymen3 апреля 2025 г.

  История эмиграции в письмах

  Как можно оценить чужие письма? Я не знаю. Мне не зашло. Я знаю, кто такой Шкловский, знаю, что был поклонником сестры Лили Брик Эльзы Триоле.Любил ли он ее? Если письма, действительно, посвящались ей, – да, любил. А она его? Судя по всему, нет или не настолько сильно. Иначе почему запретила писать о любви?
  И он пишет обо всем, кроме любви. Об эмиграции, о культуре и политике, вспоминает старый друзей и рассказывает о новых. О чем угодно, кроме любви - на нее наложен запрет.
  Жизнь в эмиграции для Шкловского невыносима. Он убегал из России по льду Финского залива. Убегал от охотившихся на него чекистов как на участника правоэсеровского переворота 1918 года. Теперь в Берлине он смотрит в лица бежавших из России.
  Вообще эти письма к Але фактически спасли его. Он очень страдал от отсутствия общения. В Берлине было много русских, но этот круг был равнодушен к писателю. А в России остались его друзья, ученики. Только в России он ощущал себя нужным.
  Показательно письмо, где упоминается Пастернак.
  Пастернак, несмотря на то, что жил раньше в Германии, понимает ее культуру, все равно тревожен.

  
  ... он (Пастернак) чувствует среди нас отсутствие тяги. Мы беженцы, — нет, мы не беженцы, мы выбеженцы, а сейчас сидельцы. Пока что. Никуда не едет русский Берлин. У него нет судьбы. Никакой тяги».

  В своих письмах Шкловский говорит о том, что русские в Берлине селятся в основном в районе Zoo, потому что похожи на этих зверей в клетках. Он сам будто в клетке живет. Здесь все другое. Немцы другие - у них другое отношение к жизни, иной менталитет. Настолько все чужое, что автор писал письма советской власти, чтобы разрешили вернуться на родину.

  
  «Заявление во ВЦИК СССР.
  Я не могу жить в Берлине.
  Всем бытом, всеми навыками я связан с сегодняшней Россией. Умею работать только для нее.
  Неправильно, что я живу в Берлине.
  ...

  Он вернется в Россию в сентябре 1923 года. Жизнь будет тяжелая. Его перестанут печатать, а Симонов потребует от него отречься от всего своего прошлого, от своих старых книг.

  
  Я выступил и признал ошибки, говоря, что у литературы нет прошедшего. Все существует. Сговорился потом, позвонив к Симонову, что напишу статью и пошлю ее в секретариат. Если не будет новых ударов (кино, детская литература) т.е. если не будет обвинений свежих я докажу свою правоту.
  ...

  Но и это не спасло ситуации. Его перестали печатать. Он ушел в продажи. Продавал книги, мебель. Расположение властей так и не добился.

  «Я поднимаю руку и сдаюсь», — обращается он к советской власти в конце книги Zoo.

  Дальнейшая жизнь писателя сложилась, можно сказать, удачно. Он дожил до признания и в России, и на Западе, до издания и переиздания его прозведений, но боль от пережитого так и осталась с ним.

  25

  185