Рецензия на книгу

• 

  sparrow_grass8 мая 2015 г.

  Ох уж эта «правда» войны! Мы, шестеро человек из одного взвода управления артдивизиона — осталось уже только трое, — собирались вместе и не раз спорили, ругались, вспоминая войну, — даже один бой, один случай, переход — все помнили по-разному. А вот если свести эту «правду» шестерых с «правдой» сотен, тысяч, миллионов — получится уже более полная картина.
  В.П. Астафьев "И нет мне ответа"

  Воспоминаний сотни, тысяч, и уж тем более, миллионов, наверное, теперь уже никогда не получить. Но Астафьев, Шумилин, Никулин - каждый уже сотни воспоминаний стоит. О рукописи Шумилина написала целый трактат, четко зная, что никто и десятой части не будет читать, уж так интернет устроен, но это уже неважно, пишу для себя, чтобы не забыть, все что можно связать, обдумать хорошенько. Для меня хорошо, что читала именно так - Никулина после Шумилина, а Шумилина, в свою очередь, через много лет после того, как пропахала всего Астафьева. Каждый из них написал по-своему потрясающе, но что удивительно, о главных моментах они говорят абсолютно согласованно, причем по вполне объективным причинам не могли знать о трудах друг друга, по крайней мере в момент написания, и тем не менее, говорят чуть ли не теми же словами. Шумилин ввел меня в мельчайшие детали военного быта, абсолютно мертвые бесцветные военные слова и выражения (типа, "маршевая рота" или "расположение полка" и т.д.) стали понятными, обрели объем и форму, за этими абстрактными понятиями стало возможным различить что-то живое. Никулин своими почти акварельными зарисовками раскрасил эти картины, скрепил их точными формулировками. Все это прочно легло на подготовленное Астафьевым фактурное полотно.
  

  
  почти на каждом уцелевшем война оставила свою печать.

  Шумилин раскрыл душу в своей рукописи. Когда читаешь отзывы на его работу в интернете, становится очевидным, что очень многие интуитивно поняли это и отнеслись бережно и с уважением, другие бесцеремонно ступили сапогами, а есть и такие, которые вообще не поняли, где находятся. Глупо, конечно, сравнивать, но мне кажется, что ему после уже пришлось тяжелее чем Никулину и Астафьеву. Рискну предположить, что фраза Никулина "мои записки в какой-то мере являются исповедью очень сильно испугавшегося мальчишки…" относится к ним ко всем, и к Астафьевау, и к Шумилину. Все они были очень честные люди, болезненно непереносившие несправедливость, ложь, лицемерие. Скажем просто, каждый из них в свою войну вступил романтиком. Напомню, Никулин записался добровольцем, ему было 18 лет, ленинградец, любящий поэзию, живопись... Сирота, бывший детдомовец сибиряк Астафьев примерно тех же лет тоже пошел добровольцем, хотя у него как у железнодорожника была броня, решился на это он после того, как пришлось разгружать вагоны с умершими блокадниками из Ленинграда.... Шумилин был немного постарше, успел окончить лейтенантские курсы, насколько я поняла. Москвич, отец умер, мама их троих одна растила. Сложнее других ему, наверное, именно из-за своего офицерства пришлось, поскольку обстоятельства и характер определили его находиться практически постоянно среди своих подчиненных солдат, ответственность за их смерти, по-видимому, исподволь давила его еще на войне, а потом легла совсем тяжким грузом на совесть. Он сам в рукописи признавался, что война испортила характер, стал неуживчивым, друзей на фронте почти не было. Опять же, известно, какую огромную роль играло в жизни солдат землячество! А москвич Шумилин оказался в сибирской дивизии, где все были чужими ему, а он чужим им. Астафьев вспоминал, что всегда старались солдаты найти себе дружков, помогали друг другу, о том же вспоминал и Никулин. И потом, после войны, писательская работа Астафьева и работа искусствоведом Никулина спасли их от неизбежных последствий того чудовищного опыта, который они испытали. По поводу Шумилина мне неясно, что было после войны, но судя по интонации рукописи, думаю, война слишком сильно преследовала его в мирное время, по-видимому, забыться не удалось, понимание встречалось редко. И хотя, как известно, изложение своих переживаний на бумаге помогает очень сильно, Шумилин, по-видимому, в силу склада своего характера хотел не только излить мучившее его, но и донести до людей, чего при жизни ему не удалось просто потому, что умер лет за 10 до того, как публиковать подобные вещи стало действительно возможно.

  
  Когда кончилась Вторая мировая война, оставшиеся в живых ее участники сразу же попали в новые для себя условия: надо было восстанавливать разрушенную страну, устраивать собственный быт, добывать кусок хлеба и растить детей. О войне вспоминать не хотелось, мысли о ней были неприятны. Водка и каторжный труд помогали забыть тяжелые военные переживания. Но вот прошли десятилетия, дети выросли, ветераны стали пенсионерами, появилось свободное время. Годы смягчили тяжесть пережитого, и начались воспоминания. Однополчане стали искать друг друга, возникли советы ветеранов различных частей. Немало бывших фронтовиков взялись за писание мемуаров. Это началось в шестидесятые годы.

  Это к давно интересовавшему меня вопросу, почему тот же Астафьев, например, писал о войне спустя много лет, или вот Шумилин с Никулиным.

  Много чего хотела написать, и про то, что Никулина спасали те же вещи, которые Виктор Франкл указывал в "Сказать жизни - Да":

  
  Чувствительные люди, с юных лет привыкшие к преобладанию духовных интересов, переносили лагерную ситуацию, конечно, крайне болезненно, но в духовном смысле она действовала на них менее деструктивно, даже при их мягком характере. Потому что им-то и было более доступно возвращение из этой ужасной реальности в мир духовной свободы и внутреннего богатства. Именно этим и только этим можно объяснить тот факт, что люди хрупкого сложения подчас лучше противостояли лагерной действительности, чем внешне сильные и крепкие. (В. Франкл)
  Когда выдавался свободный час, я закрывал глаза в темной землянке и вспоминал дом, солнечное лето, цветы, Эрмитаж, знакомые книги, знакомые мелодии, и это было как маленький, едва тлеющий, но согревавший меня огонек надежды среди мрачного ледяного мира, среди жестокости, голода и смерти. Я забывался, не понимая, где явь, где бред, где грезы, а где действительность. Все путалось. Вероятно, эта трансформация, этот переход из жизни в мечту спас меня. В Погостье «внутренняя эмиграция» была как будто моей второй натурой. Потом, когда я окреп и освоился, этот дар не исчез совсем и очень мне помогал. Вероятно, во время войны это был факт крамольный, не даром однажды остановил меня в траншее бдительный политрук: «Мать твою, что ты здесь ходишь без оружия, с цветком в руках, как Евгений Онегин! Марш к пушке, мать твою!»… (Н.Н. Никулин)

  Самая пронзительная новелла, по-моему, это "Эрика, или Мое поражение во II-й мировой войне"

  
  Эрика стала для меня олицетворением всех немецких женщин, которых обижали, над которыми издевались мы, русские. Я хотел, я должен был вести себя с ней кристально чисто, я хотел реабилитировать нас, русских, в ее глазах…

  Ну и дальше, дальше, можно цитировать и цитировать. Умный человек, питерец, искусствовед, - это, конечно, большая удача, что мы имеем возможность читать его воспоминания, как бы больно от этого не было. Так случайно получилось, что прочитала все это прямо накануне 9 мая, это даже и не специально, военная тема для меня довольно частая. Пусть им всем земля будет пухом.
  

  28

  1,1K