Рецензия на книгу

• 

  PavelMozhejko16 февраля 2025 г.

  «Право на глупость - одна из гарантий свободного развития личности». (Марк Твен)

  В двух известных выражениях упоминаются два конца палки и две стороны медали. Оба они говорят нам о том, что не стоит смотреть на жизнь однобоко. При этом, представить себе окружающий мир от лица другого человека, животного, предмета или даже вовсе абстрактного понятия – настоящее интеллектуальное упражнение, и будучи оформленным в литературное произведение, этот необычный взгляд дает повод поупражняться в фантазии и своему читателю.
  Наследники эпохи гуманизма, тайно и явно мы верим, что в основе нашей жизни лежат добро и человеколюбие, разум и мораль. Мы привыкли считать, что наши поступки регламентирует разум и воля, а не инстинкты и страсти. Но действительно ли все так на самом деле? А что, если наше общество рождено глупостью? Что, если без нее невозможны власть, религия, семья? Звучит абсурдно… но! Есть книга, которая остроумно доказывает, что в этих словах есть зерно истины, и книге этой уже полтысячи лет!
  
  Портрет кисти Гольбейна из собрания замка Лонгфорд
  Эразм Роттердамский (лат. Desiderius Erasmus Roterodamus) родился в пригороде Роттердама в далеком 1466 году и прожил богатую на встречи и путешествия, долгую для своего времени жизнь, оборвавшуюся на шестьдесят девятом году. Он был незаконнорождённым ребенком и рано (в 13 лет) осиротел. Такому юноше в то время была одна дорога – в монастырь. «В наши дни благородство зависит прежде всего от того, где издал ты свой первый младенческий крик». Еще до монашества Эразм успел получить первоначальное образование в местной начальной школе. В монастыре же он в полной мере проявил свой высокий интеллект, усердие и любовь к книгам. Он много читает классических авторов, доводит до совершенства свои латинский и греческий языки. Тем не менее, уклад монастырской жизни его тяготит. Наблюдательный и все понимающий, он видит, насколько несовершенна и лицемерна эта система. Этот травматический опыт после станет основой обращенной в сторону церкви колкой сатиры в его произведениях.
  
  Ян Хоуенс-старший, Якоб Куак. Вид Роттердама
  Однажды этот прекрасный знаток латыни был замечен влиятельным меценатом, что дало Эразму возможность покинуть монастырь. В ближайшие годы он объездит всю Европу и посетит главные центры философской мысли. А первой его работой вне стен монастыря станет помощь епископу Камбре (он вел его переписку на латыни). Вскоре Эразм переезжает в Париж. Но его мечтой остается Италия, а главной страстью – наука и литература.
  В 1506 году генуэзец Баптиста Боэрио (фаворит Генриха VII), вознамерился отправить для обучения в Италию двух своих сыновей. Эразму в этом путешествии поручено стать их репетитором по древним языкам. Давняя мечта сбылась! На остановке в Турине, голландец успел получить в местном университете титул доктора богословия. Следующей точкой маршрута была Болонья. Как раз в это время разразилась война, и Эразм убежал от нее во Флоренцию. Этот город в то время слыл жемчужиной искусства и мысли. Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэль, Никколо Макиавелли – всех их можно было встретить на улицах города. Но Эразма мало восхищают архитектурные красоты и местные знаменитости. Запершись в своей комнате, он кропотливо переводит диалоги своего любимого писателя Лукиана.
  
  Поль Брилль. Пейзаж с римскими руинами (1580)
  Через шесть недель Эразм снова возвращается в Болонью, куда вместе со своими кардиналами вступил Папа Юлий II. Внешний вид понтифика в кирасе, триумфальное шествие переобувшейся местной аристократии произвели на Эразма удручающее впечатление. Это также отразиться в его сочинениях, в том числе в эпизодах с критикой Папского Престола. Чуть больше, чем через год Эразм освобождается от должности репетитора и отправляется в Венецию, где его новый знакомый, типографщик Альд Мануций, готовился переиздать сборник пословиц под названием «Adagia». В Венеции Эразм знакомится с многочисленными рукописями из библиотеки св. Марка. Здесь он трудится над текстами комедий Плавта и трагедий Сенеки.
  Из Венеции Эразм отправляется в Падую, где становится наставником греческого языка и литературы для восемнадцатилетнего архиепископа Александра, внебрачного сына шотландского короля Иакова IV. Учитель сочинял для ученика небольшие философские рассуждения – «декламации». Важно обратить на это внимание, потому что изданная вскоре книга «Похвала Глупости» также носит подзаголовок «Declamatio». Эразм очарован университетом в Падуе и активно изучает греческую литературу. Интересно то, что его пребывание в Падуе лишь на несколько лет разошлось с пребыванием тут же знаковой для белорусов фигуры – Франциска Скорины.
  Но война приходит и на эти земли. Эразм отправляется в «вечный город» Рим. И снова нет никаких восторгов от грандиозных руин. Философа поглощают древние библиотеки и круг столичных интеллектуалов. Его другом становится хранитель ватиканского книгохранилища. Итальянцы восхищаются «северным варваром», его глубокими знаниями и острым умом. Ему даже предлагают стать кардиналом. Для Эразма это отличный шанс навсегда поселиться в Риме и иметь доступ к богатейшей коллекции классических текстов на латыни и древнегреческом языке. Однако, умирает английский король Генрих VII и на престол вступает его сын, большой почитатель Эразма Генрих VIII. Друзья из Англии настойчиво приглашают философа к себе, обещая оплатить путевые расходы. После колебаний, Эразм все-таки принимает предложение. В Англии он станет профессором Оксфордского и Кембриджского университета, а после посетит еще Брюссель, Лувен, Антверпен и Фрайбург, пока не осядет в Базеле, где тихо скончается в 1536 году.
  Но нас интересует то, что случилось по пути из Италии в Англию, ведь именно здесь, чтобы убить скуку, он напишет «Похвалу Глупости» («Похвальное слово Глупости»), свою, как окажется позднее, самую известную книгу, изменившую судьбу своего автора.
  
  Путешествие Эразма (схема)
  Благодаря своему независимому мышлению, высокому интеллекту и частым путешествиям, Эразм Роттердамский был настоящим космополитом, гуманистом, которого трудно представить в рамках какой-то одной национальной культуры. Таким людям скучно и тесно в границах догм и традиций. Потому неудивительно, что забавы ради, они прибегают к увлекательным мысленным экспериментам. «Похвала Глупости» - один из них.
  То, что он назовет «литературной безделушкой», впоследствии впишет его имя на века в золотой фонд мировой литературы. В этом безусловно есть элемент иронии: трудолюбивый и увлеченный ученый, который всю жизнь посвятил литературе и языкам, запомнится потомкам не научными трудами, а написанной походя безделицей, критикующей все подряд. Как это не смешно, но и сам Эразм обязан своему успеху не кому иному, как Глупости!
  Написанные в жанре насмешливой пародии 68 глав описывают современный автору мир с самых разных сторон, причем рассказ ведется от лица Глупости, в самом универсальном и широком понимании этого слова. Глупость в лице дамы выступает с трибуны перед почтенной публикой и в каждой небольшой речи указывает на свою влиятельную роль в том или ином аспекте жизни, начиная от детства, семьи и брака, и заканчивая институтом церкви, войнами и высшей властью.
  
  Якоб Баптист. Эразм Роттердамский получает книгу истины
  Следует отметить, что сам по себе прием рассказа от лица кого-то или чего-то не нов, и автор сам указывает на то, что он всего лишь последователь традиции в предисловии к книге:

  
  «Найдутся, быть может, хулители, которые станут распространять клевету, будто легкие эти шутки не к лицу теологу и слишком язвительны для христианского смирения; быть может, даже обвинят меня в том, что я воскрешаю древнюю комедию или, по примеру Лукиана, подвергаю осмеянию всех и каждого. Но пусть те, кого возмущают легкость предмета и шутливость изложения, вспомнят, что я лишь последовал примеру многих великих писателей. Сколько веков тому назад Гомер воспел Батрахомиомахию, Марон – комара и чесночную закуску, Овидий – орех! Поликрат написал похвальное слово Бусириду, которое затем исправил Исократ, Главк восхвалял неправосудие, Фаворин – Терсита и перемежающуюся лихорадку, Синесий – лысину, Лукиан – муху и блоху, Сенека сочинил шуточный апофеоз Клавдия, Плутарх – разговор Грилла с Улиссом, Лукиан и Апулей – похождения осла и уже не помню кто – завещание поросенка по имени Грунний Корокотта, о чем упоминает св. Иероним».

  Само предисловие обращено к близкому другу Эразма, автору «Утопии» Томасу Мору. Забавно тут то, что по-гречески «глупость» - это «мория», что созвучно фамилии адресата, а последняя строка предисловия такова: «Прощай, ученейший Мор и Морию твою защищай всеусердно».
  В тексте Эразм активно использует свои глубокие знания в латыни и древнегреческой литературе, то приводя образы и цитаты из нее, то ссылаясь на сюжетные коллизии. В переводе справится с этим потоком отсылок помогает большое количество сносок с развернутыми комментариями.
  Главный прием, который использует Эразм в «Похвале» можно описать цитатой из нее же:

  
  «Ежели ничего нет нелепее, чем трактовать важные предметы на вздорный лад, то ничего нет забавнее, чем трактовать чушь таким манером, чтобы она отнюдь не казалась чушью».

  Объектом сатиры Эразма выступают все подряд. Это хорошо заметно, если взглянуть на подзаголовки: грамматики, поэты, правоведы, философы, богословы, иноки и монахи, короли и вельможи, епископы и кардиналы, верховные первосвященники… Каждой группе посвящена отдельная глава. Более того, философ осмелился критиковать даже действующего на момент написания книги Папу. Даже само Священное писание подверглось ревизии с точки зрения Глупости! А изюминка на этом литературном торте – самоирония автора:

  
  «Не хотелось бы мне, чтобы вы заподозрили меня в желании блеснуть остроумием по примеру большинства ораторов. Ведь те, – дело известное, – когда читают речь, над которой бились лет тридцать, а иногда так и вовсе чужую, то дают понять, будто сочинили ее между делом, шутки ради, в три дня, или просто продиктовали невзначай. Мне же всегда особенно приятно было говорить то, что в голову взбредет».

  В целом же, Эразм высмеивает универсальные, для разных веков, разных государств и культур вещи: семью, любовь, дружбу, веру, войну, власть, веселье, науку, искусство… Это делает книгу доступной и интересной для всех и позволяет ей не устаревать уже многие века. Она - портрет всего человечества. Следует отметить, что сатира тут не злая. Эразм как будто говорит читателю: «И я такой же!» Он стремится позабавить нас, а не выступить снобом, брызжущим сарказмом.

  
  «Я же не только избегал повсеместно имен собственных, но сверх того старался умерить всячески слог, дабы разумному читателю сразу же было понятно, что я стремлюсь скорее к смеху, нежели к злому глумлению. Я не хотел по примеру Ювенала ворошить сточную яму тайных пороков и охотнее выставлял напоказ смешное, нежели гнусное».

  Глупость – общечеловеческое явление, которое не требует дополнительного объяснения. Тем не менее, труднее всего обнаружить и признать ее наличие в собственных поступках. С этой точки зрения, «Похвала Глупости» это настоящее социальное зеркало, которое автор ставит перед читателем. Эразм подчеркивает, что глупость нельзя скрыть, но можно намеренно не замечать.

  
  «Нет во мне никакого притворства, и я не стараюсь изобразить на лбу своем то, чего нет у меня в сердце. Всегда и всюду я неизменна, так что не могут скрыть меня даже те, кто изо всех сил старается присвоить себе личину и титул мудрости, – эти обезьяны, рядящиеся в пурпур, и ослы, щеголяющие в львиной шкуре».

  Тут же можно заметить, что автор придает Глупости такие черты, как честность и постоянство. Знакомясь с аудиторией, Глупость представляет двух своих веселых спутниц:

  
  «Право, не завидую я вышнему Крониду вскормленному козой, – ведь меня питали своими сосцами две прелестные нимфы – Метэ (Опьянение), рожденная Вакхом, и Апедия (Невоспитанность), дочь Пана. Обеих вы видите в толпе моих спутниц и наперсниц».

  
  Питер Брейгель Старший. Пьяница в хлеву со свиньями
  Обыгрывая выражение «многие знания – многие печали», Эразм преподносит глупость, как основу для счастья и радости:

  
  «Я же, оставив человека самим собою, лишь возвращаю его к лучшей и счастливейшей поре жизни. Если бы смертные удалялись от всякого общения с мудростью и проводили всю жизнь свою в моем обществе, не было бы на свете ни одного старца, но все наслаждались бы вечной юностью. Взгляните на этих тощих угрюмцев, которые предаются либо изучению философии, либо иным трудным и скучным занятиям. Не успев стать юношами, они уже состарились. <…> Недаром, однако, учит нас народная пословица, что одна только глупость способна удержать быстро бегущую юность и отдалить постылую старость».

  И если есть в нашей жизни то, что отгоняет печаль, так это веселье. Но возможно ли оно, без нотки глупости?

  
  «Несомненно, что без приправы Глупости нам ничто не мило. Это до такой степени справедливо, что во всех случаях, когда подлинная или притворная Глупость не потешает гостей, нарочно приглашают наемного шута или смешного блюдолиза, который забавными или, говоря попросту, глупыми речами гонит прочь с попойки молчание и скуку. В самом деле, стоит ли обременять чрево всякой снедью, лакомствами и сластями, если при этом глаза, уши и дух наш не услаждаются смехом, играми и шутками? <…> Если жизнь печальна, она не заслуживает даже названия жизни. А жизнь непременно будет печальной, ежели не изгонять рожденную с нею вместе тоску подобного рода забавами».

  А в следующей цитате глупость преподносится как социальный клей, делающий возможным наше общество:

  
  «Одним словом, без меня никакое сообщество, никакая житейская связь не были бы приятными и прочными: народ не мог бы долго сносить своего государя, господин – раба, служанка – госпожу, учитель – ученика, друг – друга, жена – мужа, квартирант – домохозяина, сожитель – сожителя, товарищ – товарища, ежели бы они взаимно не заблуждались, не прибегали к лести, не щадили чужих слабостей, не потчевали друг друга медом глупости».

  Про «комедию жизни» и конформизм:

  
  «Истинно рассудителен тот, кто, будучи смертным, не стремится быть мудрее, чем подобает смертному, кто снисходительно разделяет недостатки толпы и вежливо заблуждается заодно с нею. Но ведь в этом и состоит глупость, скажут мне. Не стану спорить, но согласитесь и вы, что это как раз и значит играть комедию жизни».

  Не только общество, даже семья, брак и любовь невозможны без глупости! А что может выглядеть более глупо, чем акт совокупления?

  
  «Скажите, пожалуйста, разве голова, лицо, грудь, рука, ухо или какая другая часть тела из тех, что слывут добропорядочными, производит на свет богов и людей? Нет, умножает род человеческий совсем иная часть, до того глупая, до того смешная, что и по именовать-то ее нельзя, не вызвав общего хохота. <…> Сама Венера не посмеет отрицать, что без моей чудесной помощи все ее могущество не имело бы ни силы, ни действия».

  Достается от Эразма и нашей анатомии. Действительно, стоило ли создателю оставлять в нашем теле столько места для глупости и греха?

  
  «Согласно определению стоиков, быть мудрым – это не что иное, как следовать велениям разума, а глупым – внушению чувств, и дабы существование людей не было вконец унылым и печальным, Юпитер в гораздо большей мере одарил их чувством, нежели разумом: можно сказать, что первое относится ко второму, как унция к грану. Сверх того, он заточил разум в тесном закутке черепа, а все остальное тело обрек волнению страстей».

  
  *А. Хубертус. Крестьяне в публичном доме. Фламандская гравюра. XVI в.
  Высказался автор и о науках да искусстве. Бег за славой и признанием – часто источник новых открытий и величайших произведений, но не акт ли глупости он?

  
  «Но обратимся к наукам и искусствам. Что, кроме жажды славы, могло подстрекнуть умы смертных к изобретению и увековечению в потомстве стольких, по общему мнению, превосходных наук? Воистину глупы донельзя люди, полагающие, что какая-то никчемная, ничего не стоящая известность может вознаградить их за бдения и труды. Да, именно Глупости обязаны вы столь многими и столь важными жизненными удобствами, и – что всего слаще – вы пользуетесь плодами чужого безумия»

  .
  Стоит ли напоминать о роли глупости в войнах? Вот антимилитаристская цитата из «Похвалы Глупости»:

  
  «Не война ли – рассадник и источник всех достохвальных деяний? А между тем что может быть глупее, чем вступать по каким бы то ни было причинам в состязание, во время которого каждая из сторон обязательно испытывает гораздо больше неудобств, нежели приобретает выгод? О тех, которые будут убиты, не стоит – как говорили когда-то о мегарцах – и распространяться. Но я спрашиваю вас: когда два войска, закованные в железо, стоят одно против другого и «Хриплым рокотом труб оглашается воздух», какой толк от этих мудрецов, истомленных учением, с разжиженной, холодной кровью в жилах? Здесь потребны силачи, здоровяки, у которых побольше отваги и поменьше ума».

  
  Шмалькальденская война
  А вот остроумное оправдание дикости и незамысловатой «естественности», свойственной для животных:

  
  «Посмотрите далее на любую другую породу живых существ: всех счастливей – те, которые не знают ни учения, ни дрессировки, но живут исключительно по закону природы. Кто блаженнее пчел, кто более их достоин восхищения? А ведь они даже не обладают всеми нашими телесными чувствами. Какой зодчий может с ними сравниться? Какому философу удалось учредить столь совершенную республику? С другой стороны – вот вам лошадь: чувствами своими она вполне подобна человеку и уже давно стала его товарищем и спутником, зато и делит с ним все невзгоды. <…> Нет существа несчастнее человека, поскольку все остальные животные довольствуются теми пределами, в которые их заключила природа, и лишь он один пытается раздвинуть границы своего жребия».

  
  И несколько слов про блаженство дураков:

  
  «А теперь взвесь, глупейший мудрец, все заботы, которые денно и нощно гложут твою душу, собери воедино все невзгоды твоей жизни, и ты уразумеешь, от скольких зол спасаю я моих дураков. Добавь сюда, что они не только сами вечно радуются, резвятся, напевают, смеются, но сверх сего одним своим появлением и другим людям приносят веселье, радость, шутки и смех, словно посланы милосердными богами разгонять все печали человеческой жизни. Потому-то, хотя вообще люди относятся друг к другу отнюдь не одинаково, дурачков все любят, как близких и родных, зовут в гости, балуют, ласкают, приходят к ним на помощь в беде; им позволяют безнаказанно говорить и делать что угодно. Никто не решится причинить им обиду, даже дикие звери их не трогают ради их простоты. Поистине, они посвящены богам, особливо – мне, почему и пользуются всеобщим и заслуженным уважением».

  Не избежала критики философа и высшая власть. Попробуйте примерить портрет, описанный Эразмом ниже, на современных правителей, и вы поймете, что книга не потеряла своей актуальности.

  
  «Благодаря моим дарам, государи возлагают все заботы на богов, а сами живут в довольстве и веселии и, дабы не смущать своего спокойствия, допускают к себе только таких людей, которые привыкли говорить одни приятные вещи. Они уверены, что честно исполняют свой монарший долг, если усердно охотятся, разводят породистых жеребцов, продают не без пользы для себя должности и чины и ежедневно измышляют новые способы набивать свою казну, отнимая у граждан их достояние. Для этого, правда, требуется благовидный предлог, так чтобы даже несправедливейшее дело имело внешнее подобие справедливости. Тут в виде приправы к делам, произносятся несколько льстивых слов с целью привлечь души подданных.
  Теперь вообразите себе – а ведь это встречается и в жизни – человека невежественного в законах, чуть не прямого врага общего блага, преследующего единственно свои личные выгоды, преданного сладострастию, ненавистника учености, ненавистника истины и свободы, менее всего помышляющего о процветании государства, но все меряющего меркою собственных прибытков и вожделений. Наденьте на такого человека золотую цепь, указующую на соединение всех добродетелей, возложите ему на голову корону, усыпанную дорогими каменьями, напоминание о том, что носитель ее должен всех превосходить величием своих доблестей, вручите ему скипетр, символ правосудия и неподкупной справедливости, наконец облеките его в пурпур, знаменующий возвышенную любовь к отечеству. Если государь сопоставит все эти украшения с жизнью, которую он ведет, то, я уверена, он устыдится своего наряда и ему станет страшно, как бы какой-нибудь шутник не сделал предметом посмеяния этот величественный убор».

  
  Тициан. Конный портрет Карла V (1548)
  Про вельмож (сегодня это так называемые «прикорытники»):

  
  «Для счастья им с избытком хватает того, что они могут называть короля своим господином, при всяком удобном случае свидетельствовать ему свое почтение, рассыпая в изобилии пышные титулы, вроде «ваша светлость», «ваше великолепие», «ваше величество». Как ловко выучились они стирать с лица краску стыда. Оба эти искусства как нельзя более приличествуют знатному барину и придворному».

  А теперь о религии и вере. Вот почему Глупость считает себя благороднее и снисходительнее других Богов:

  
  «Я не требую даров и обетов, не гневаюсь и не жду искупительных приношений, ежели в обряд вкралась какая погрешность. Я не переворачиваю вверх дном небо и землю, когда прочих богов приглашают обонять благовоние жертв, а меня забывают, и я остаюсь дома. Между тем другие боги отличаются в этих делах столь великою строгостью, что лучше и безопаснее даже и не вспоминать о них, нежели служить им».

  А вот как Эразм критикует богословов:

  
  «Так, например, одна из этих гном гласит, что зарезать тысячу человек – не столь тяжкое преступление, как починить бедняку башмак в воскресный день, и что лучше допустить гибель мира со всеми, как говорится, его потрохами, нежели произнести малейшую ложь. Все эти архидурацкие тонкости делаются еще глупее из-за множества направлений, существующих среди схоластиков, так что легче выбраться из лабиринта, чем из сетей реалистов, номиналистов, фомистов, альбертистов, оккамистов, скотистов и прочих (я называю здесь не все их секты, но лишь самые главные). Во всем этом столько учености и столько трудностей, что, я полагаю, самим апостолам потребовалась бы помощь некоего отнюдь не святого духа, если б им пришлось вступить в спор с новейшими нашими богословами».

  
  Досталось и простым монахам (вспомним печальный юношеский опыт автора):

  
  «Однако всего усерднее пекутся они о том, чтобы не быть похожими друг на друга. Не в том, чтобы возможно более уподобиться Христу, их цель, но в том, чтобы возможно сильнее отличаться от монахов других орденов. Немалую утеху находят они также и в своих прозваниях: так, одни именуют себя «вервеносцами», но и вервеносцы опять-таки разделяются на «колетов», «миноритов», «минимов» и «буллистов». Засим следуют «бенедиктинцы», «бернардинцы», «бригиттинцы», «августинцы», «вильгельмиты», «иаковиты», – как будто недостаточно называться просто христианами».

  Многие считают, что христианство и католическая церковь с ее институтом Пап, находится сегодня в определенном кризисе. Но прочитайте критику Папского Престола из «Похвалы Глупости», и поймете, что многим проблемам уже полтысячи лет.

  
  «Сколь многих выгод лишился бы папский престол, если б на него хоть раз вступила Мудрость? Мудрость, сказала я? Пусть не Мудрость даже, а хотя бы крупица той соли, о которой говорил Христос. Что осталось бы тогда от всех этих богатств, почестей, владычества, побед, должностей, диспенсаций, сборов, индульгенций, коней, мулов, телохранителей, наслаждений? (В нескольких словах я изобразила вам целую ярмарку, целую гору, целый океан всяческих благ.) Их место заняли бы бдения, посты, слезы, проповеди, молитвенные собрания, ученые занятия, покаянные вздохи и тысяча других столь же горестных тягот. Не следует также забывать об участи, которая постигла бы бесчисленных чиновников, копиистов, нотариусов, адвокатов, промоторов, секретарей, погонщиков мулов, конюших, банкиров, сводников… Прибавила бы я еще словечка два покрепче, да боюсь оскорбить ваши уши… <…>
  Они мнят, будто в совершенстве исполняют закон Христов, если, надев на себя мистический и почти театральный убор, присвоив титулы «блаженнейшего», «преподобнейшего» и «святейшего», раздавая благословения и проклятия, разыгрывают роль верховных епископов. Смешно, старомодно и совсем не ко времени в наши дни творить чудеса. Поучать народ – трудно; толковать Священное Писание – схоластично; молиться – бесполезно; лить слезы – некрасиво и женоподобно; жить в бедности – грязно; оказаться побежденным – постыдно и недостойно того, кто и королей едва допускает лобызать свои блаженные стопы; наконец, умирать – неприятно, а быть распятым – позорно».

  
  *Папа Юлий II
  И наконец, несколько слов о Священном писании. Отмечая определенные места из него, хорошо разбирающийся в текстах Эразм показывает, что глупость неизменно присутствовала в важных библейских эпизодах и являлась поводом для проявления милости.

  
  «Так, Аарон, сколько помнится, в Книге Чисел, просит у Моисея помилования, говоря: «Господин мой, не поставь нам в грех, что мы поступили глупо и согрешили». Так и Саул оправдывается перед Давидом: «Безумно поступал я и очень много погрешал». Да и сам Давид взывает к Господу: «Ныне молю Тебя, Господи, прости грех раба твоего, ибо весьма неразумно поступил я». Он был уверен, что не получит отпущения, если не сошлется на глупость свою и неведение. Но вот еще более разительное подтверждение моей мысли. Когда Христос молился на кресте за своих врагов: «Отче, прости им», – он не нашел для них иного оправдания, кроме неразумия: «Ибо не ведают, – сказал, – что творят». Равным образом и Павел писал к Тимофею: «Помилован я Богом, потому что так поступал по неведению, в неверии». Но ведь «поступал по неведению» и значит: действовал по глупости, а не по злобе душевной. Апостол «помилован» лишь потому, что прибег к покровительству Глупости. В мою пользу свидетельствует и вдохновенный псалмопевец, о чем я позабыла упомянуть в надлежащем месте: «Грехов юности моей и преступлений неведения моего не вспоминай». Заметьте, пожалуйста, что он ссылается на два смягчающих обстоятельства: на юность, чьей подругою я всегда бываю, и на невежество. Обратите также внимание на то, что он говорит о преступлениях своего неведения во множественном числе, дабы мы тем лучше могли уразуметь всю великую силу Глупости».

  ***
  В то время, когда была написана «Похвала Глупости» идеи Реформации набирали оборот. Сам Эразм Роттердамский не поддерживал ее. Тем не менее, его книга стала отличным подспорьем для распространения таких идей. Она содержала разумную и убедительную критику общества и церкви. Сыграло на руку еще и то, что никто сначала не оценил силу популярности этого труда, помноженную на возможности типографий. «Похвала Глупости» почти сразу начала переводиться на основные европейские языки, находя все больше почитателей. Когда католическая церковь распознала в книге угрозу, было уже поздно. Тиражный успех «Похвалы» смогли повторить только произведения Вольтера и Бомарше, но это было на несколько столетий позже (и к слову, снова накануне больших революционных событий в истории Европы).
  
  *Неизвестный художник «Аллегория Реформации Истинной Веры» (Жан Кальвин, Папа римский Лев X и Мартин Лютер)
  В противостоянии католиков и реформатов Эразм старался придерживаться нейтральной позиции, поддерживая близкие контакты со сторонниками каждой стороны. Тем не менее, обострение ситуации привело к тому, что он стал чужим для всех. Так пошутила история: не стремясь никого оскорбить и тем более изменить церковь, голландский философ написал книгу, которая «легла в основу протестантской догматики», заставив своего автора уехать в Базель и спокойно доживать свои дни наедине с книгами.
  А что касается глупости, то эта книга убедительно доказывает, что она – неотъемлемая часть нашей повседневной жизни, наша обратная сторона, которая если и не делает наше существование проще, то по крайней мере, делает его интереснее и веселее. Глупость не замечать этого!

  
  «Впрочем, мне уже давно пора кончать: я позабыла всякую меру и границу. Ежели сказала я что-нибудь слишком, на ваш взгляд, дерзновенное, то вспомните, что это сказано Глупостью».

  
  

  12

  320