Рецензия на книгу

• 

  laonov13 февраля 2025 г.

  Цветы в груди (рецензия vivace)

  Бабочки в животе..
  Виан навевает на сердце, сны и воспоминания, сладостно их путая.
  Лиловая пенка ноготков моего смуглого ангела на моей груди, шее, лице.. и её поцелуи: словно Афродита выходит из пены, пены, набранной как бы двойным курсивом нежности, ибо её лиловые ноготки, сладостно теряются в белой пене для бриться на моём лице, впрочем, как и её поцелуи..
  Вам никогда не хотелось прожить хотя бы один день — как сон, в котором всё возможно?
  Сон, в котором, самый сладостный оргазм, может случиться не в постели, а на простой невинной прогулке с нежным другом, в парке: друг просто остановился возле куста сирени, роскошно благоухающей после дождя, наклонился к ней, вдохнул и поцеловал.
  Друг не знал, что во сне, сердце женщины — это сирень после дождя, не знал, что если поцеловать сердце женщины…

  У Виана есть прелестный эпизод в романе: тоскуя по любимой, гг взял в одну руку — торт, в другую — стебелёк травки, и коснулся им круглого торта, словно виниловой грампластинки, и зазвучала дивная мелодия, с именем его любимой.
  Друг нашего гг, воткнул нож в торт, отрезал кусочек, а там.. долгожданное письмо от любимой.
  Прелестно, правда? Похоже на предчувствие рая. Буквально: когда человек умирает, и душа его ещё не понимает, что тело умерло, что ей нужно куда-то жить, и она просто робко творит мир вокруг себя из своих прошлых надежд, томлений, радостей, смутной грусти..
  В этом плане, роман, конечно, экзистенциальный до предела, пусть и подан в игровой форме, за которой, многие могут упустить этот важный момент.

  Скажите честно, если бы ваш любимый человек — спал, вы проснулись бы пораньше и просто любовались на то, как он спит, и, вдруг, вас осенила бы гениальная мысль, как во сне: смуглый животик или грудь вашего любимого человека — это изысканное французское лакомство, и только на заре, по четвергам, грудь и животик любимого человека, пока он спит, превращается в парижскую шарлотку..
  Этого в романе нет. Но мне просто стало интересно: вы бы решились.. попробовать это лакомство? Ложечкой.. нежно зачерпнуть, и.. с наслаждением, съесть кусочек любимого, восхитительно сознавая при этом, что любимый человек ничего не узнает и «кусочек» вновь восстановится в его теле?

  Давайте помечтаем, пока рецензия ещё толком не проснулась?
  Вот я зачерпнул блестящей ложечкой, милую грудь смуглого ангела, и.. вдруг, он открывает глаза, и с улыбкой спрашивает, сама улыбка, словно бы спрашивает: Саш.. а что ты делаешь? Ты.. кушаешь меня?
  А ещё подшучивал надо мной, что я ем по ночам, а сам, лопаешь.. меня! Мою грудь!!
  И в этот миг, ложечка, наполненная смуглой нежностью, с чеширской грацией пропадает в моих счастливых устах..
  Ах, Виан, милый.. какие сладостные мечты ты мне подарил!
  Может отнести букетик цветов и конфет, продавщице в книжном?

  Роман Виана для тех — кто лопает по ночам. Шутка.
  Для тех, кто устал от идиотической прозы будней и слишком серьёзного искусства, для тех, кто томится по родной душе и вечной любви, кто хочет окунуться сердцем, в искусство — словно в сладостный сон на заре, когда проснулся, посмотрел на часы и с райской улыбкой на устах, прошептал: ещё можно поспать полчасика..
  И так нежно-нежно обнимаешь подушку.. словно милого друга, с которым ты в разлуке.

  В предисловии к роману, Виан пишет: на свете, всё чепуха, кроме девушек и джаза.
  По сути, это вполне могло быть прелестным девизом, начертанном на щите современного рыцаря.
  Если выправить эту строку, нежно разбудив её и посмотреть, как строка, сладостно потягивается, словно прекрасная смуглая женщина после сна со счастливой улыбкой после ночи любви, то получится почти евангелие любви: всё в этом мире чепуха и бред, всё, кроме любимого человека и музыки, ибо в настоящей любви — человек становится музыкой, само «вещество» человеческое ласково превращается — в музыку, в первооснову жизни, ибо в начале мира, быть может было не Слово, а — музыка.
  Мир — буквально пронизан этой таинственной музыкой и приглашению к танцу — к любви, дружбе, вдохновению..
  И всё что мешает этой музыке звучать и цвести на наших устах, сердцах, ладонях — мерзость и ложь.

  Виан создал восхитительные декорации жизни в начале мира, блаженно-прозрачные и тёплые ещё, улыбающиеся себе и богу: доверчивые декорации, словно влюблённые, и.. слегка перепуганные, словно дети, потерявшиеся в ночном лесу.
  Эти декорации мира, словно бы слеплены наспех, из подручного материала, из нелепой морали, нелепых норм пошлого общества, быта, и не менее пошлых и смешных истин мира, которым, почему-то, так принято поклоняться на земле, не задумываясь о том, что истина быть может — давно больна и просто сошла с ума.
  Это же абсурд, как 2х2=1, или проще: два человека, чья любовь задумана на небесах, не могут быть вместе.
  Почему? Нет будущего? Так и богу нет места на земле. Но это не повод не верить в бога.
  Берёзы не растут на Марсе. Но это не значит, что их там не будет никогда.
  И самое главное: если бы человека можно было спасти, приняв факт того, что 2х2=3, или допустив волшебство, благодаря которому, ваша грудь по ночам, иногда, будет цвести, как сирень..
  Вы бы согласились, пожертвовать глупой истиной мира, ради любви и жизни любимого?
  Вот и главный герой романа, словно пожертвовал глупой истиной мира, ради любви.
  А ради чего ещё стоит жить, как не ради любви?
  Иногда, 2х2= 4, это глупость и даже — грех, перед любовью.

  Декорации мира в романе, словно осенняя листва на ветру, нежно сквозятся любовью и.. милым именем любимой женщины, словно — синевой, словно синевой вдруг зацвели карие веточки, и сердце, сладостно понимает, что если эти декорации мира — рухнут, облетят, как листва с высокого дерева, то не будет ничего страшного: главное, чтобы эта синева,имя любимой, остались.
  Наверно, одно из главных очарований романа в том, что весь мир, пошленький быт, с его глупыми истинами, и не менее глупой моралью, стремящимися разлучить влюблённых, напоминают пульсирующий светом — кокон, смирительную рубашку, разорвав которую, должна вылететь прекрасная бабочка.

  Я бы даже сказал, что Виан, создал не столько, роман, пронизанный музыкой — этого много в искусстве; у Томаса Манна такое есть, но там, всё так по-немецки тяжеловесно и по линеечке, словно бы пришёл на концерт за счастьем, а тебе всучили в руки 10 томов переписки Бетховена и Дебюсси, и впустили в зал, и вот ты стоишь, а не сидишь, и слушаешь музыку, обливаясь потом, бледнеешь и.. падаешь в обморок, к милым, смуглым ножкам московской красавицы, сидящей рядом, с томиком сонат Чехова (очень редкое издание. Сейчас очень трудно достать сонаты Чехова).

  Боже, благослови чашечкой какао и тарелочкой с профитроли, тех, кто составлял комментарии к роману.
  Без них, некоторые моменты прошли бы незамеченными, как, например, одна из частей известной Симфонии — называется именем болотного растения.
  И вот, в лёгких главной героини, проросла кувшинка.
  Прекрасно, правда? Мелодия проросла в лёгких влюблённой женщины, словно в вазе — цветок.
  Как там у Георгия ИвАнова? — Мелодия становится цветком..

  Я бы хотел жить в мире, где иногда, законы жизни, нежно и чеширски бы исчезали, и секс становился бы чем-то иным, как и дружба и творчество: например, мужчина бы превращался по четвергам — в музыку, или в лиловый цветок флокса, и дарил себя без остатка — женщине, — или другу — нежно и навсегда входя в неё ароматом или мелодией, проникая в неё блаженно-глубоко, до воспоминаний юности, детства, и даже.. до того момента, когда она ещё не родилась и её душа была апрельской травкой или сиренью после дождя..

  Пена дней — роман-арлекин, в духе Набокова, скрывающий за внешней игрой, шутками и улыбками диковинных образов, нечто более глубокое
  Не знаю.. тут что-то глубокое, словно это — первый роман, в котором музыка, нежно, до краёв наполнив текст, покинула его пределы, перелившись через край: так уста бывают блаженно полны поцелуем, как бокал — вином.
  Так музыка становится — танцем, приглашая в одиночестве нашу душу, протягивая ей белую ладонь страницы.

  Роман у Виана — живой. Он — танцует. И не смотрите на то, что я пишу эту рецензию, чуточку пьяным, в тоске по моему смуглому ангелу.
  Если бы я был восхитительно трезвым, роман тоже, танцевал бы. Не верите?
  Знаете, это волшебное ощущение, когда вы выпили на вечеринке, и вдруг осознали, что умеете чудесно танцевать.. в одиночку.
  И вот, вы танцуете, со своей памятью, грустью, с улыбкой на своём лице, как с другом, танцуете так нежно.. как снег, танцует возле ночного фонаря, с хлопьями света, но на вас почему-то все изумлённо смотрят со смущённой улыбкой, поражаясь вашим движениям.. потерявшим связь с реальностью.
  Но вам то так не кажется, вы танцуете — как Майя Плесецкая, как — Рудольф Нуриев!

  В искусстве, есть приём «слома» 4-й стены, между зрителем и героями произведения.
  Виан пошёл дальше: он ломает «потолок», разделяющий персонажей и автора, так что персонажи и мы, становимся зрителями того, что творится в душе Виана: персонажи ощущают акустику движения мысли «творца» — Виана, и потому не удивляются обыкновенному чуду — танцу мышат, угрю, живущему в кране с водой, письму, рождённому в торте.
  В этом смысле, роман Виана — трансцендентен и религиозен, ибо — чудесен.
  Помните Фому Аквинского (не лично, конечно) — Верую, ибо — абсурдно.
  Все мы знаем как дважды два, эти изувеченные истины мира, которым люди привыкли поклоняться: мораль, это всегда хорошо, бога — нет, если влюблённым нет места на земле, они или умирают или расстаются, параллельные прямые не пересекаются, в ссорах мы обижаемся и расстаёмся.

  Вот было бы славно, если бы в ссорах мы становились.. сиренью, или ломтиком яблочного пирога, или музыкой, чтобы нежно-нежно прильнуть к любимому, забыв морок «человеческого», который только мешает любить на земле.
  Лобачевский показал, что и параллельные прямые могут пересечься в космосе, особенно возле массивных звёзд.
  Кто знает, какими бы наши законы были в иной вселенной? 2х2 = 7. Влюблённые ссорятся и превращаются в бабочек..
  Виан словно бы показал, что есть иные миры, где законы природы — доверчиво-иные, и что главный закон жизни — любовь.
  Все иные законы — чепуха, для бородатых академиков.

  Виан словно бы синестетически сместил бытие человека — не в евангелическое Слово, которое было в начале мира, а — в танец Слов (если бы Христос родился в Индии, он бы сказал: в начале был — танец), танец со своими тенями, с загрустившей красотой мира.
  При всей развесёлой кажимости мира в романе Виана — это страшный мир, покинутый богом и любовью: мир без бога и любви, превращается — в игру, в танец сумасшедшего лунатика под дождём на карнизе (боже, идеальная и редчайшая комбинация, как парад планет: раз в 2000 лет).
  Да, мир у Виана, пронизан сытым и пошлым бытом счастья, а не бытием, и сам этот быт уже тошнит от себя, — буквально: быт фактически не стоит на ногах и раскачивается как пьяный матрос на берегу, толком не понимая, он уже сошёл на берег, или на море — шторм.

  И не случайно в романе столько раз обыгрывается «Тошнота» Сартра, как и сам Сартр, ставший чистым гротеском, как и красота, любовь и бог — в мире быта и пошлости: эти имена замызганы толпой до того, что люди уже не верят ни в бога, ни в любовь, чураются их.
  Да, не случайно, то тут то там в романе, среди веселья и улыбки вещей, событий, просвечивает сквозь пошатнувшиеся декорации мира — тёмный свет гибельного ужаса: на улице, два весёлых мужичка играют в «классики», весело трясутся их животики: они метают фигуркой Христа, снятого с креста — в бутылочки на асфальте.
  Что особенно страшно, многие читатели могут поддаться этим прелестным и весёлым декорациям гибнущего мира в романе, и не осознать всей трагедии, искусившись лишь прелестными и необычными образами (полистал несколько рецензий).

  Есть экранизация — с Одри Тоту. Не досмотрел. Там искусились формой, пожертвовав трагизмом и осознания мира, как полыхающего ужаса, без любви.
  Я не знаю как это объяснить. Прям загадка: почему дивные образы Виана, переложенные на чудесный язык кино, с роскошным визуальным рядом, о котором не мечтал и Виан, выходят.. пошлыми?
  Жестокое порно, с одноногой, горбатой и слепой проституткой-шизофреником, считающей себя самолётом, летящего на Кубу, или гумилёвским, заблудившимся в ночи трамваем, выглядит не так пошло, (прости господи, но… прям захотелось такое посмотреть) как прелестные образы, которые были прелестными лишь в душе читателя, но на экране, становятся — пошлыми.
  Почему так?
  Может в этом и тайна бога?
  В душе, мысль о нём — чудесна. Но бог в мире.. это почти кошмар и нелепость: словно этот мир не пригоден для бога.
  Впрочем, как и для любви.

  И вот, посреди этого ада, гротеска и гибельного сна, само уставшее вещество Слова, жизни, словно бы молится о женщине, как о чуде, и тихий цветок мелодии о ней, доверчиво пробивается то тут, то там, и даже дверь, захлопывается за нашим героем так нежно, словно бы целуя его плечо..
  Главное, увидеть..
  Что увидеть? Что ты — в аду, искренне думая, что это весёлый рай сытых?
  Или.. увидеть, среди мертвецов, возомнивших себя — живыми, Её, живую и прекрасную?
  Виан изумительно задаёт тональность этого «виденья», в мнимом модернистском шике образа, который, поверьте, большинство недооценивают, просто мило улыбаясь ему, разбалованные модернизмом.

  А образ прост и.. вечен: наш герой, Колен, утром, подстригая на ногах — лиловые веки ноготков.
  Этот образ ногтей — символ усекновения плоти, почти — обрезания, но не крайней плоти, но — взгляда, ложного, чтобы увидеть полыхающий ад мир и раненую красоту мира — обнажённой душой: обращение души и жизни ослепшей — в зрение: кто знает.. быть может где-то на звезде Вега, зрение, это тайная форма — пола, и самый нежный секс — на Веге? Просто гладишь голубой ладошкой взора, милые, смуглые плечи женщины (о, мой смуглый ангел! почему, почему мы не на Веге? Улыбнись хоть от этой моей фантазии), гладишь сирень после дождя.. и на лице женщины появляется счастливая улыбка. И на лице продавщицы цветов, тоже.. Да и сама сирень словно бы улыбнётся на ветру. (чисто психологически, конечно, было бы интересно узнать у евреев, ёкнуло ли что-то у них, при чтении этого момента. Нет, я не про секс на Веге, а про образ Виана с веками).

  Не помню имя индийского святого, который молился днями и ночами, не смыкая глаз, глядя в одну точку на стене, но… однажды, он всё же уснул, а когда проснулся.. то отрезал себе веки, чтобы вечно молится и бодрствовать, и чтобы сон жизни, не поглотил и не искусил душу.
  Роман Виана — роман-сон, а такие произведения прелестные тем, что у них может быть 1000 интерпретаций, и чем более «классическая» и верная интерпретация, тем более она — ложная.
  Роман Виана хорошо читать — с разбитым сердцем в руке (представьте это буквально: прелесть!.

  Разве письмо от любимого человека, или немой телефон в руке, не весит в руке, так же, как разбитое сердце? Оно светится по ночам.. сердце. Смущая кота.
  Да, такой роман прелестно читается.. с разбитым сердцем, с другом-евреем (но лишь первую страницу. Как я сказал — для психологического интереса. Потом будет стыдно читать: как вежливо сказать другу-еврею, что дальше я хочу уже читать — в одиночестве? Может конфеты подарить ему? И.. неуверенно поцеловать в щёчку.), с ангелом, с кошкой на коленях, с Набоковым (не на коленях, упаси боже!): он улыбается и его улыбка превращается в бабочку, она как-то пьяно порхает и садится на ваше озябшее плечо.
  Лучше всего этот роман читается, конечно, со смуглым ангелом. Но он живёт в Москве. Но быть может в этот миг улыбается мне, улыбкой Набокова.
  Я невольно целую своё правое плечо..

  Интересно, Виан читал самый волшебный роман Набокова — Приглашение на казнь?
  Это страшно.. прекрасно, когда декорации мира — рушатся, и проступает, сквозятся сквозь них, подлинные черты жизни, любви: но готовы ли мы к ней?
  Как и герои романа, мы тоже любим закрываться от подлинной жизни и любви — прелестными декорациями морали, сомнений, эгоизма, обид, страха и т.д.
  И не понимаем мы, как дети, грациозно спасающиеся от чудовищ, под одеялом, что ужас мира некуда не девается, а лишь незримо, на цыпочках, подкрадывается к нам со спины, обнимая нас ласково и целуя.. в плечо.

  Один из героев романа, говорит перепуганной возлюбленной своей, увидевшей возле дороги (они едут на машине), странное существо в чешуе: не бойся, это всего лишь навсего человек..

  Андрей Платонов, ответил бы ему, с заднего сидения машины, до смерти перепугав и наших героев, да и Бориса Виана: это то как раз и ужасает..

  Вы бы хотели увидеть мир, чьи формы, истины, стали бы бесконечно податливыми, словно их гладит сиреневая ладошка мелодии.. Шопена, Чайковского, или любимого вами певца?
  Ах, если бы только ладошка мелодии так гладила.. Иной раз кажется — чьи-то огроменные ноги.
  Иной раз кажется, что мир чудовищно искривляется, как пространство и время, у поверхности массивных умирающих звёзд, от одних только мрачных и мерзких мыслей людей, их страхов, боли, эгоизма, сомнений.
  Это — апокалипсис от Виана. Самый весёлый апокалипсис, к слову. И.. самый жуткий. Потому что не понятно, что это апокалипсис.
  Это же ужасно, что апокалипсис подан так прелестно, талантливо и весело (думаю, ангелы на небесах, записывали за Вианом и кое что взяли на заметку и мы нечто Виановское увидим в конце света), что многие читатели — мило улыбаются, не понимая, что происходит распятие мира и любви, и человек, как сказал бы Достоевский — ласково растушёвывается: жизнь человека — равна цветку, расцветшему вдруг на ладони.. или в лёгком, в женщины.

  Герои не сразу понимают, что их уютный и ложный мирок — рушится, вместе с миром, и лишь мышонок, словно Гораций в аду у Данте, понимает больше людей, и разговор с ним, может быть экзистенциально более осмыслен, чем разговор с Христом: впрочем, для людей в депрессии, или с разбитым сердцем на коленях, это нормально.
  Может.. Христу стало тесно и душно в мире людей и он стал.. частью природы? Мышонком..
  Один из героев роман, очень любит Сартра, любит больше — чем — любимую свою.
  Смысл понятен: любовь — выше всех книг и религий, морали, и даже из безбожника-Сартра, можно сделать деревянного идола, поклоняясь ему, как Христу, как мёртвому — Слову: поклоняясь форме.
  Если ты что-то любишь больше любви, любовь, — умирает. Это естественно. Или умирает человек, которого ты любишь. что иногда одно и то же.
  И жизнь тогда превратится —  роман Сартра — Тошнота: Тошнота читает нас, а не мы её, и роман Сартра — словно бы тошнит от человека.

  В романе гениально описан абсурд утраты мужчиной, — своей любимой и себя.
  Это даже можно перевести на язык ссоры: вроде бы всё хорошо, все счастливы.. но вот, от пустяка, словно во сне, когда качнувшаяся веточка клёна за окном, пугает нас больше, чем чудовища, и — любимая умирает. Как и любовь, от нелепого пустяка, от брошенного в окно, в шутку, камня, или невзначай сломанной веточки сирени, от нечего делать.
  По сути, Виан описывает в любви, квантовый эффект бабочки: от взмаха бабочки, на другом конце земли, может произойти цунами.

  Так о чём роман? О том.. что сердце женщины, может озябнуть от холода жизни и далёких звёзд, даже в тепле любви?
  О том, что весь мир, с её мудрыми книгами, моралью, неприступными страхами, законами природы — такая нелепая чепуха, по сравнению с любовью..
  Роман о том, что если не отдаваться любви — всем своим существом, то теряешь Всё: любимую, себя, мир..
  В романе, все мужчины — виновны в гибели своих возлюбленных (внимательный читатель подметит, как тонко перекликаются нравственная жестокость мужчин, с образами смерти женщин: если человек озяб в любви, он может физически сгореть: и костра до небес, может не хватить, чтобы отогреть душу, озябшую в любви..).

  Мир без любви, у Виана, претерпевает Превращения, похлеще чем у Кафки: мир без любви, превращает мир, с богом и красотой искусства, природы — в мрачный и нелепый цирк, за который, по привычке, цепляется мораль, показывая свой уродливый лик: ей, как и эгоизму, страхам или сомнениям, плевать на человека и любовь: они обслуживают свои интересы, своего господина, который их кормит с руки.
  Герои романа, мучаются от несоответствия бытия и быта: быт — по сути, с моралью толпы, — однажды уже убил бога, распял его, убьёт он однажды и любовь и человека, красоту, и мораль, с рабской угодливостью, похоронит и то и другое.

  Ах, как было бы славно, жить в мире, без быта, нужд и денег, без которых, чёрт побери, ты порой, как герой романа, не можешь спасти любимую.
  Было бы здорово жить в мире.. где само одиночество, мука любви, или дружба — были бы уже сами по себе — работой, творчеством, равным стихам Пушкина, романам Виана, музыке Чайковского, но чтобы за это не платили, а, сразу, были здоровы наши любимые, и природа была бы как музыка, и любовь вечно сияла бы над миром, как солнце бессонных, и её не губили бы и не скрывали, как что-то постыдное, ни от себя, ни от других: было бы блаженно, чтобы и само тело человека в любви или в дружбе, было подобно прекрасной мелодии, которую можно было бы показать другу, или поцеловать у милой подруги - лунную сонату, или даже — «Танец снежинок» Дебюсси, и это не было бы грехом..
  Потому что без любви — нет мира и нас.
  Без любви, мир — это бледная и прохладная пена, оставшаяся после смерти Русалочки и Афродиты, вернувшейся в море, обратно, от безумия людского..

  77

  3,1K