Рецензия на книгу

• 

  laonov9 февраля 2025 г.

  Люблю тебя (рецензия piano)

  Однажды, Зинаида Гиппиус прогуливалась с Брюсовым по парку.
  Разговор неожиданно свернул «на травку», как это иногда бывает с родителями, когда они идут по тропинке, а их ребёнок-непоседа, идёт по траве, по лужам голубым.
  Разговор зашёл о том, почему во всём мире принято писать стихи с рифмой в конце, а не в начале или в середине стиха?
  И они сочинили милый стих, с рифмой в середине стиха..
  Почему я вспомнил этот эпизод?
  Потому что рифма — это венчальное качество слова, весна слов, в той же мере, как в настоящей любви — душа обнимает тело, и это тоже, рифма.
  Рифма в конце — это венчание души и судьбы: всё равно что любить до последнего вздоха.
  А если рифма в середине стиха?
  Всё равно, что любовь, как нежная рана зацвела в груди: два влюблённых лунатика, идут по карнизу писем, отношений, и не думая даже так идти до конца жизни.
  Может пару раз встретятся на карнизе.. но не вспомнят об этом.

  Быть может, задумывая нашу любовь, некие ангелы сочиняют стихи, по-своему играют, и рифмы приходят то так, то эдак.
  Ремарк, Мария, Марлен..
  Мар-Мар-Мар. Ремарк и Марлен, были повенчаны, срифмованы уже на уровне имён.
  Вопрос в другом: где эта рифма, в начале, или — в конце?
  Немецкий издатель, в предисловии к письмам, пишет о том, что в этих письмах, последняя великая любовь 20 века.
  Пошлый рекламный приём.

  Я мог бы сказать: моя любовь к моему смуглому ангелу, началась в самом конце 20-го века, когда любимая ещё даже не родилась, но я её уже нежно предчувствовал, лёжа в траве, гладя траву, словно нежного друга со слезами на глазах: любимую в детстве звали — травка, так я зову её и по сей день, и после расставания с ней, всё так же часто лежу за городом в траве и глажу травку, читаю ей стихи, словно ничего и не изменилось с моего детства: такое не снилось немецким издателям. А Ремарку?

  С другой стороны, кто мы такие, чтобы судить чувства других?
  Каждая любовь, это Последняя любовь на земле (кстати, чудесный фильм с Евой Грин).
  Да, Марлен была не идеальна, как и все мы, и многие осудили бы, те или иные её поступки, но.. когда я узнал, как она посылала телеграммы умирающему Ремарку в больницу, я… перекрестил томик Писем Ремарка и поцеловал его, словно могилку Абеляра и Элоизы: там захоронены оба сердца..
  Боже.. ведь могло быть и так, что Ремарк уже умер, а телеграммы ещё залетали в его комнату, словно бесприютные и озябшие мотыльки.
  Может, как это часто бывает, уже после смерти Ремарка, Марлен полюбила его по настоящему, и сказала…. пусть и в подушку, в слезах, те самые слова, которые так и не сказала при жизни?
  Давайте говорить любимым то, что чувствуем, уже при жизни..

  Многие читатели писем, банально сетуют о том, что им стыдно читать чужие письма.
  Смотря чьи, письма, и кто читает: по сути, любовь — это высшее творчество. А творчества не стыдятся.
  У Жан-Жака Руссо, в молодости, была пикантная привычка, бзик: он приходил в парк, прятался в кустах или за деревом, дожидался, пока рядом пройдут очаровательные девушки, и.. выпрыгивал из засады, с грацией белорусского партизана, и.. оголялся перед изумлёнными девушками. Краснел, и убегал. В общем, все дружно краснели и убегали, и если бы в это время некий ангел смотрел на всё это с небес, он бы подумал, с улыбкой, что девушки обнажили перед ним румянец и мысли свои, и первыми смутили паренька.
  Это был его первый, пусть и нелепый порыв, обнажить свою душу перед миром: без этого порыва нет художника.
  В этом смысле, письма и творчество, словно два симметричных крыла — равная исповедь незримому ангелу.

  С другой стороны: кто тот читатель, читающий эти письма?
  Когда мы умрём, и ангел, лёгкими, как сон, перстами, поднимет нашу душу на свет, как письмо, и прочтёт наши заветнейшие надежды, грехи, чувства, страдания..
  Будем ли мы негодовать? Нет. Почему?
  Мы будем знать, что нас, наконец-то, поняли.

  Когда Ремарк, кротко выговаривает Марлен, что ему было больно слышать из уст одного пошляка, свои же нежные строчки, которые он писал ей (зачем ты прочитала письмо мой, другому?), это похоже на ад, а точнее, на шекспировское определение жизни: что есть жизнь, как не пересказ истории, идиотом?
  Но письма можно опошлить, предав их красоту, нежность, прочитав их не только пошляку, но и если сам адресат, прочтёт их своим сомнениям, страхам, обидам.
  И вот тогда они начнут мерзко передразнивать нежность, и любовь страдает, и даже кажется, что любимый причиняет тебе боль.
  Так вышло и с Дитрих.

  Нет, уж если письма публикуют, если там бьются обнажённые и израненные сердца, что читать их нужно — не всем.
  С этим не шутят: мы берём на себя, фактически, роль Ангела.
  И если человек читает такие письма — для развлечения, от скуки, с ухмылочкой осуждения, или не дочитывает даже, он бессознательно берёт на себя роль — беса.
  А кто прольёт слёзы, вместе с письмами Ремарка — тот лунатик жизни, чтения.. а может, и любви.

  Читая письма Ремарка, я моментами ощущал себя.. Святым Себастьяном, на картине Гвидо Рени.
  Словно Одиссей, привязанный к мачте, слушающий песни Сирен, я был словно привязан к постели, и перед моим лицом, грудью, бёдрами, шелестели страницы, словно бледные оперения стрел, пронзающих меня снова и снова..
  Господи, почему? — отложив на миг томик Ремарка, обращался я зачем-то фонарю за вечерним окном — почему любить не менее сложно, чем жить? Даже.. сложнее.
  Что мешало Ремарку и Дитрих, быть вместе до конца? Им был дарован рай любви..
  Что пошло не так? Почему всё разбилось.. как то самое зеркало, в конце поэмы Есенина «Чёрный человек»?

  У Ремарка и Марлен, было всё, чтобы сберечь любовь и стать бессмертными в веках. Но они.. пали, как ангелы, с опалёнными крыльями.
  Наводит на грустные мысли о том, что.. нет такого рая, который не был бы неуязвим.. для человека.
  Значит, нужно преодолеть человека в себе, и стать — сплошной любовью и душой, для которой просто нет понятий: обида, эгоизм, сомнение, страх..
  Уже позже, Ремарк писал другу, знакомо ли ему чувство стыда, когда принимал человека всерьёз, а он оказался — пустышкой?
  И не можешь сказать ему об этом.. и продолжаешь любезничать, любить.. словно — Пегас, тянущий за собой — соху.

  Скажем прямо: такие мысли, не делают чести Ремарку. Это тот же грех, что и у Марлен, когда она показала письма Ремарка — другу.
  Хотя на эмоциях что только не скажешь.
  Но тут важно другое: Ремарк понял, что Марлен — не та, кто ему нужен, и продолжал.. любить, обожествлять ту, которой — нет.
  Ласкать отражение своего идеала. Похоже на мастурбацию в аду: мы учимся ей уже на земле..
  Или же всё несколько сложнее, и расколотая в муке любви, душа, одновременно говорит — да и нет?
  Трагедия человека в том, что он порой не знает, по какой тропинке этих Да и Нет, ему нужно идти в жизни.

  В этом смысле, у Ремарка и Марлен, изумительная гармония любви.. в аду.
  Как известно, ад  — обставлен зеркалами, и наши искривлённые отражения, растут там, как цветы на заиндевевших окнах.
  Неужели Ремарк.. любил лишь своё отражение? Свой идеал, которого не было в Марлен?
  Нет, мыслить так, значит преступно  всё упрощать.
  Ремарк — видел, ангел в нём — видел, что в душе Марлен, тихо светит звёздочка его идеала.
  Ах, все мы слышали столько раз в жизни: ты любишь не меня! Ты меня выдумал!
  Так однажды сказал в ссоре с Цветаевой, её любовник — Родзевич.

  Марина сильно страдала от этих слов.. как от стрелы — в сердце.
  Она искренне не понимала, почему люди так думают. Многие друзья ей тоже говорили об этом..
  Она записала в дневнике: Есть высшая константа любви: я люблю тебя таким, каким тебя задумал — бог.
  Большинство же привыкло любить других и ощущать себя таким — каких их задумало — пошлое время, общество, мораль, родители: их самих — словно ещё нет.
  Всё это задуманное временем и родителями, — важно, но это мимолётное и подвержено року и тлену.
  Уже в старости, Родзевич обставил свою мастерскую ликами Марины, из дерева и на холстах.
  Он словно бы что-то понял. Он полюбил поэзию Марины.. Её полюбил, всем сердцем, а не краешком сердца.
  Он стал — другим.
  Изменил ли он себе? Нет. Он стал таким.. каким его задумал — бог. Но было уже слишком поздно и слёзы о Марине разрывали его сердце, когда он прогуливался в одиночестве по берегу океана.

  Почему мы так боимся быть тем, кем нас задумал — бог?
  Может в той же мере мы и любви боимся? Потому что ради неё… ради нас — Подлинных, нам нужно отказаться.. от «роскоши» суеты и тлена?
  Марлен была очаровательна, как ангел, с широкой душой, размахом — с крылья, и Ремарк давал полную свободу её исполинским крыльям.
  Кто хоть раз был на самом дне ада любви, тот хорошо его поймёт: все эти ревности, обиды, гордости и требования — чепуха. Главное — любовь, чтобы любимый был рядом: нет большего рая на земле, когда любимый — просто рядом.

  Ремарк не запрещал Марлен, любить других. Причём — мужчин и женщин.
  Он нежно верен ей — как ветер зацветший, верен — крылу: он словно несёт ангела — на руках: он есть, и его нет. И ангел нежно не знает, он сам летит.. или его несут на руках, в небе: блаженство для женщины, такое ощущение.
  В такой любви, мужчина — подобен богу: он есть, и его как бы нет.
  Он просто хочет, чтобы его любили.. не меньше, чем она любит — других.
  Спрашивается? Все козыри на руках, если всех это устраивает: тут одна дорога — в рай.
  Но почему же мы так часто сворачиваем — в ад!!!
  Боже.. это же нужно было умудриться, такой Рай любви разрушить. После такого.. станет страшен и обычный божий рай — ему уже нельзя довериться всей душой: и он, может пасть и снова обожжёт израненную душу.

  Ремарк не просто так, курсивом нежности, повторяет снова и снова, почти заклинание, как в бреду: люби меня! Люби меня!! Люби меня!!!
  Только глупец или психолог (иногда это одно и тоже) может тут разглядеть нечто эгоистичное, инфантильное.
  Душа Ремарка, словно озябла в веках без любимой, она словно ждала её.. тысячелетия.
  Он словно обращается к Марлен, как луна — к солнцу:

  
  просто люби меня и не дай умереть мне.. без света твоего, дай мне знать, что я существую, благодаря тебе. Просто коснись моей груди своим светом, и я подарю тебе сны, словно неземные цветы и таинственный звёздный мир, которого ты не видела, солнце, всего себя подарю тебе одной..

  Кто это написал? Ремарк, или я, моему смуглому ангелу, с грустной улыбкой, быть может, читающего эти строки?
  Строка чеширски улыбается: если бы одно из моих нежных писем к смуглому ангелу, попало к Марлен Дитрих.. (меня бы убил мой смуглый ангел. Шутка..) она бы не поняла даже, что это пишет не Ремарк: просто читая письма Ремарка, я словно бы читал свои письма, к смуглому ангелу.
  Чуточку грустно, когда ты умеешь любить, больше, чем — жить.

  Почему Марлен так редко писала Ремарку?
  Почему так часто отделывалась телеграммами, этими.. бледными призраками писем, пугающихся собственной мотыльковой тени на нашей ладони?
  Почему она с таким вниманием рассматривала своё фото с Ремарком в газете, размышляя: а как он смотрится со мной?
  Столько почему.. Если Ремарк и Марлен встретились бы в раю, у него первое слово было бы: почему?
  И её, первое слово к нему: люблю..
  Может, в этом и вся беда? Ремарк увидел в Марлен — богиню, и она ею была, но.. словно самый нежный в Мире Мистер Хайд, из рассказа Стивенсона, она словно бы иногда превращалась по ночам — в простую светскую львицу, разрывающую мужские сердца..
  Ремарк позвал её  — к звёздам, в высшие сферы любви.. но для этого, Марлен нужно было бы отказаться от лживости земных чувств, актёрства и всей этой светской фальши.
  У каждого — свой «непреодолимый» ад. Лишь для любви нет ничего непреодолимого.

  Да бог с ним, с актёрством. Ремарк был согласен на всё, лишь бы любовь Марлен, словно нить Ариадны, не обрывалась в аду его жизни: нить — голос любви.
  Быть может трагедия Марлен в том, что она предала не Ремарка.. а — себя, небо в своей груди.
  До нас не дошли письма Марлен, мы знаем о них, и потому не очень честно вот так судить о Марлен, только по чувствам Ремарка.
  Быть может отсвет писем Марлен есть.. в Триумфальной Арке, где главная героиня, списана как раз с Марлен?
  И всё же, хочется доверять Ремарку. А там.. в раю, всё узнаем и все обнимемся. И я обниму Марлен Дитрих (смуглый ангел, пойми меня правильно! я может даже не очень сильно хочу обнять Марлен! Но в раю.. придётся. Там все обнимаются. Ещё бы.. Роми Шнайдер, обнять).

  Меня печалит современная тенденция и мода: будь собой! Не изменяй себе! Не подделывайся под другого!!
  Ну мы же взрослые люди? Мы же не говорим о случаях девиации личности и встречах с нечистоплотными личностями?
  Мы же говорим о трепетной встрече родственных душ, которым мешают быть вместе — ложь — в мире, и ложь, в их душах, та самая ложь, которая привнесена в них — обществом, эпохой, моралью..
  Боже мой.. когда мы читаем в классике, как человек, ведший тёмную и пустую жизнь, ради истины или любви, блаженно, евангелически преображается, сбрасывает с себя всю ложь и ложное эго, что мешало ему расправить крылья души, мы им гордимся до слёз..

  А как только мы живём жизнь, то сразу изменяем этим мыслям о прекрасном: будь верен себе!
  И плевать, что у души и судьбы может быть и ожирение и булимия и другие патологии, мешающие нам жить и любить: будь верен этому! Не лечись! Не следуй за любовью! Следуй за собой!!
  И вот, доверчивая и озябшая душа, забывает, что она подлинная — это и есть, любовь, а не то, о чём кричат глупые психологи, начитавшиеся глупых книжек.

  Ремарк очень мило называет Марлен — обезьянкой, дельфином, птицей в гнезде, пантерой.
  По Бодлеру, все эти ласкательные имена — демонические стороны нашей души.
  Не совсем так, но вообще, верно: это как бы зацветшая роза ветров нашей души.
  Если ты, в творчестве, душе или любви, — что-то одно, и не выходишь за свои пределы, хотя бы в «аватарах» анималистической страсти, это ограничивает человека до рока, но и когда нет основы золотого сечения и душа не поднимается до нечто большего, чем просто страсть и человек — она развеивает себя в обидах, сомнениях, страхах, покоряется — быту, а не бытию.

  Марлен.. и пантера и дельфин и… дальше, Марлен теряет себя в этом милом ковчеге любви.
  Она не знает — кто она (по сути, в этом корень большинства трагедий в любви).
  Ремарк — знает, кто он. Он называет золотым сечением — Марлен.
  А она? Мы не знаем. Жена Ремарка сожгла её письма (это большая трагедия для искусства, чем сожжённый второй том Мёртвых душ).
  Меня всегда это изумляло: как человек боится чувствовать дальше себя, или, на языке толпы — боится изменить себе.
  На языке любви — чуточку умереть для себя и проснуться в сердце любимого и жить им, больше, чем собой.

  Если есть реинкарнация, а Ремарк в неё верил, они могли бы вновь родиться пантерой и дельфином и чудесной бразильянкой, плавающей ночью с дельфином..
  Это — измена себе? Для дураков и психологов — да.
  Ремарк, милый.. как думаешь, если бы я пришёл к психотерапевту, и сказал бы, что моя заветная мечта, раз уж я разлучён с моим смуглым ангелом и у меня с ним ничего не может быть, пока я, в этой жизни — человек, словно аксаковское чудовище, а она — женщина.. так вот, если я скажу психотерапевту, что мечтаю стать: белым носочком на смуглой ножке любимой? Или наволочкой, с дельфинёнком: ах, каждую ночь засыпать щека к щеке с моей любимой!
  И я даже не буду ревновать, что в её постели спит другой человек.. лишь бы, каждую ночь — щека к щеке..
  Или просто стать музыкой в её наушниках: словно ангел, я буду по вечерам или в парке, в трамвае, шептать ей — нежность, нежно входить в её ушко теплом музыки так ласково и глубоко, до души, как нельзя войти и в сексе..
  Ремарк, милый.. как думаешь, что бы сказал мне психотерапевт на это?

  Одна подруга, как-то сказала мне о письмах Ремарка: они слишком приторны, и что если бы ей, любимый писал письмо и, отвлекаясь от неё, описывал на три листа красоту млечного пути, словно Толстой — дуб, она бы ему дала — в лоб.
  Она сравнила это.. с сексом: вот они лежат, целуются.. и вдруг, в самый кульминационный момент, любимый вдруг приподнимается от неё, смотрит в окно и с восхищением говорит: ах, милая.. какая луна за окном! Посмотри! А какой чудесный трамвай! Ты только Глянь!! И тут бы он стал читать стих Гумилёва..
  Согласен, тут бы и я Ремарка треснул по голове..
  Впрочем, подруга не делала таких сравнений. Но звучит забавно, правда? Это мы с Ремарком, выпивая (я чокался с томиком его писем), нарочно придумали эту сценку, чтобы где-то в Москве, в этот миг улыбнулась одна чудесная женщина..

  Так вот, таким людям нельзя давать читать такие письма, и на таких письмах нужно ставить отметку не «18+», а — «400 +», потому что мы видим, что душа истекает образами, как кровью.
  Фактически, мы видим чудо стигмат от искусства, любовной тоски, когда в тоске по любимому человеку, словно бы раскрываются, как алые цветы — раны, на запястьях и груди, в снах и письмах, и душа истекает вековой болью, когда она ещё не была человеком, когда была.. пантерой, зачарованно смотревшей ночью на млечный путь, или русским поэтом (Ремарк в одной из прошлых жизней, точно был — русским).
  И вот этот нежный птичий язык влюблённых.. называть — приторным… это преступление.
  Все знают этот птичий язык влюблённых, и перевести его на язык других, так же сложно, как Платонова или Цветаеву — на иностранные языки.

  Этот птичий язык, кроме того, экзистенциально сексуален.
  Когда Ремарк, посреди «птичьего пения», вдруг вспоминает слова Марлен: войди в меня.. войди ещё..!
  Комната словно нежно распадается, как цветок, роняя лепестки у ночного окна: лепестки блаженно-лёгких стен.
  Ночь — распадается на атомы.. и сердцебиения.
  Ремарк пишет: Марлен.. войди в меня..

  
  в моё сердце, в мою память — навсегда, войди в меня, дальше, чем может вместить память: войди в меня.. когда я ещё не был человеком, а был просто морем под звёздами, и тосковал дельфинёночек мой, травка моя, войди в меня лунным светом, когда я был шелестом ночного сада в Вероне 14-го века..

  Чудесно написано, правда? Но это.. не Ремарк написал, а  — я, снова, замечтавшись о моём смуглом ангеле.
  Но, думается, Ремарк имел в виду нечто подобное и Марлен могла его понять именно так.
  Боже.. вот бы на миг — стать Марлен Дитрих (о, мой смуглый ангел, ты видишь, до чего я дошёл в тоске по тебе? А ведь я даже ещё не пьян..), и.. написать Ремарку — письмо, нежное-нежное.
  Ах, у меня уже сейчас, мурашки на сердце. И у Ремарка были бы мурашки от такого письма. И.. у моего смуглого ангела.
  Марлен Дитрих, ревновала бы к моему смуглому ангелу.. меня, и Ремарка.
  Может, написать письмо от имени Ремарка, моему смуглому ангелу? Может эта рецензия.. и есть, такое письмо?
  Итак, пришло время сознаться, да читатели рецензии наверно уже догадались: я пишу рецензию, не совсем трезвым..

  А ещё я подумал: если бы инопланетяне прочитали письмо Ремарка о разорвавшейся комнате и «войди в меня», и, дойдя до строк: «Не покидай меня, родная, это разорвёт меня на части!», они бы, моргнув вертикальными и стройными глазками, подумали бы: странные эти люди. Они.. ангелы апокалипсиса?
  У них и в момент секса и в момент разлуки, комната и ночь, распадаются на части..
  Не удивительно, что человечество погибло..
  А ещё инопланетяне сказали бы: Саша.. завязывай пить. Но мы тебя понимаем: твой смуглый ангел — самая прекрасная женщина на земле. Даже на Веге таких нет…

  Вот кому бы я не дал эту книгу, так это — Фрейду, или — психологам: они любят, распять человека, как бабочку.
  В письмах Ремарка есть любопытный водяной узор, растянутый в письмах на много лет, и потому не все его смогут увидеть (скажем честно: после третьего бокала вина, такие узоры видны просто чудесно!).
  Иногда, Ремарк дурачится и преображается в восьмилетнего мальчика Альфреда, пишущего наивные письма с орфографическими ошибками — «Тётушке Лене».
  Бог с ним, ролевые игры ещё и не такими бывают. (Кстати, Набоков, ненавидящий Ремарка, в молодости, был подвержен такому же милому бзику, в письмах к своей жене).
  Это милые блики всё того же птичьего языка любви.
  «Тётушка Лена» была в восторге от этой игры.

  Боже, что понаписали бы психологи, прочтя это!
  Ремарк пишет — Ремарк, не Альфред, — что хотел бы.. влезть в лоно Марлен, слиться с ней, чтобы она как бы родила его заново, для себя.
  На самом деле, это чистая поэзия. Я даже готов предположить, что именно так занимаются сексом на далёкой звезде — Вега. Эта мысль мерцает древнегреческой философией Плотина и испанским мистицизмом Алехандро Непосьедоса: в любви, нужно чуточку умереть для себя и родиться заново — для любимого человека, словно он — твоя платоновская идея-звезда, а ты — её покорная тень.
  В другом письме, следуя за солнечным зайчиком этой мысли, Ремарк пишет о том, что воображает Марлен — мальчиком, где-то в древней Греции, и он влюблён в этого мальчика..

  Тут и к Фрейду не ходи, ясно, что напишут психологи, прочитав это.
  Нет, тут не столько нежная тень гомосексуальности, а скорее, некая творческая синестезия любви, которую не поймут и многие современные гомосексуалисты.
  Как загадочно выразился Ремарк — это двуполая печаль, т.е. печаль Андрогина.
  Т.е. мы видим как бы Бенджамина Баттона бисексуальности (в Ремарке, было что-то нежно-женственное, в Марлен - нечто мужское), в его высшей метафизической фазе: желание любить любимого человека, в любом образе и в любом воплощении, чья тень, словно бы нежно преображается и уменьшается в веках: пантера, мальчик, московская травка, звезда..

  Боже мой.. это же какая вековая тоска по человеку должна быть, чтобы довспоминаться сердцем до того, как она и он, стали нежным мальчиков в древней Греции?
  Переведу с тоски Ремарка, на русский:  Марлен, находящаяся от Ремарка на расстоянии 2000 км, по ощущениям была так же далека от него, как если бы находилась на луне или в древней Греции.
  Иной раз казалось, что эти письма — нежнейший спиритический сеанс, на котором Ремарк, словно Одиссей  Аиде, надрезал свою грудь.. чтобы на кровь, как мотыльки, слетелись письма любимой..

  Читая письма Ремарка, я не раз изумлялся: как такое может быть? Как до таких подробностей, редких поэтических образов, могут совпадать его письма, и мои, к смуглому ангелу?
  Или.. тот, кто любит вечной любовью на этой глупой земле, ходит по одним тропинкам чувств, и гений из Германии и пастушка из древней Греции и простой парень из русской глубинки и простая женщина из Москвы?
  Ах, Ремарк, если бы ты только знал моего смуглого ангела, ты понял.. насколько она милосерднее и прекраснее, Марлен Дитрих!
  Может и к лучшему, что ты её не знал и жил в другое время. Иначе бы я сошёл с ума от ревности..
  И всё же сладко сознавать, что моё сердце и сердце Ремарка, бродили по одним и тем же нетуристическим тропкам любви и снов..

  Ремарк, милый.. в своих письмах, ты словно пытался сказать всем нам, что мир утратил что-то важное, вечное, но есть и всегда будут кроткие лунатики любви, которые ищут по карнизам искусств, нежной дружбы и отношений, эту утраченную божественность и поэзию чувств.
  Только бы не погасла звезда этого голоса в ночи: Люби меня! Люби меня!!
  Это говорят и твои письма и тихий снег за окном и милые глаза моего смуглого ангела и дельфины в море и забытые стихи поэтов на полочках и озябшие человеческие сердца, в прошлых и грядущих веках: люби меня! Люби меня!!
  Я люблю тебя, мой смуглый ангел. И тебя люблю, Ремарк, и Марлен Дитрих теперь люблю..
  Любимая.. я не знаю, в какой момент, эта рецензия превратилась в нежное письмо к тебе.
  Но Ремарк бы нежно улыбнулся такому письму.. и тебе. И Марлен Дитрих нежно бы поцеловала моё правое плечо, ласковым призраком подойдя ко мне со спины: не ревнуй, родная: я люблю одну тебя..
  И эхо моих слов, слов Ремарка, словно бесприютный и ласковый зверь, приласкалось к моим озябшим ладоням, призраком письма: я люблю тебя..

  62

  2,5K