Рецензия на книгу
Damned
Chuck Palahniuk
reader-653299930 января 2025 г.В лабиринте современной прозы, где тени банальности сливаются с выхлопами массовой культуры, произведение господина Паланика «Проклятые» возникает как диковинный гримасарий — место, где отражения нашего времени искажены до карикатурной бездны. Читатель, вступивший на эти страницы, подобен путнику, завлечённому в зеркальный коридор ярмарочного аттракциона: каждое стекло кривит реальность, обнажая швы между ужасом и фарсом, между подростковой тоской и взрослой циничностью. Но сколь искусны эти зеркала? И не кроется ли за их трещинами лишь пустота, прикрытая блеском дешёвой мишуры?
Сюжет сей книги, как сорванный рукав на платье Мельпомены, являет нам группу юных существ, заточённых в подземелье кинотеатра, где они — словно персонажи платоновской пещеры — созерцают тени катастроф, дабы обрести иллюзию спасения. Их приключения, столь щедро приправленные абсурдом и кровью, напоминают мне балет на лезвии бритвы: много пируэтов, но шаг в сторону — и танец превращается в падение. Паланик, этот ловкий фокусник, жонглирует шокирующими образами (от акульих челюстей до клубков кишечника) с таким усердием, будто пытается заменить глубину сюжета гротеском. Но увы — как часто карнавальная маска, снятая в финале, обнажает лишь второе дно, столь же пустое, как и первое.
Персонажи его — марионетки, чьи нити видны невооружённым глазом. Девочка-бунтарка, мальчик-интеллектуал, отец-тиран... Их психологические силуэты начертаны углём, а не резцом: контуры есть, но плоть призрачна. Они кричат, дерутся, истекают соками подросткового отчаяния, но их голоса сливаются в монотонный гул, как цикады в летнюю ночь. Где же та «насекомообразная» деталь, что превращает куклу в человека? Где дрожь непредсказуемости, что заставляет сердце читателя сжаться? Увы, герои Паланика подобны бабочкам, приколотым к стенке эпатажа — красочны, но неживы.
Язык автора — это вихрь, затягивающий в воронку клише и провокаций. Он пишет, будто молотком выбивает буквы на жести: громко, резко, без полутонов. Но где здесь изящество мотылька, танцующего над пропастью смысла? Где та «божественная зависть» к слову, что превращает прозу в поэзию? Фразы его грубы, как напильник, и столь же однообразны в своём стремлении оцарапать. Да, он мастер удара под дых, но разве литература — это ринг, а не бал?
Темы «Проклятых» — одиночество, бунт, распад семьи — словно старые монеты, отполированные до блеска, но лишённые чеканки оригинальности. Паланик тычет ими в глаза читателя, как уличный торговец, кричащий: «Взгляни, вот оно — лицо века!». Но разве не видели мы уже этих масок у Брехта, Кафки, даже у Селина? Разница в том, что те мастера показывали язвы через лупу искусства, тогда как Паланик предпочитает тыкать в них пальцем, смеясь хриплым смехом ярмарочного шута.
В итоге «Проклятые» напоминают мне кунсткамеру: коллекция курьёзов, собранная с усердием, но без гармонии. Паланик — талантливый собиратель странностей, но ему не хватает терпения ювелира, чтобы вставить их в оправу смысла. Книга оставляет ощущение, будто вас прокатили на американских горках с завязанными глазами: адреналин есть, но траектория движения так и остаётся загадкой. И когда вагончик останавливается, вы спрашиваете себя: а было ли это путешествие worth the ride — или просто ещё один трюк в королевстве кривых зеркал?6158