Рецензия на книгу

• 

  GodSpeed_You3 апреля 2015 г.

  Роман «Посторонний» написан в жанре философской притчи. Это многоплановое произведение, как воссоздающее ситуацию социального отчуждения человека, так и пытающееся объяснить метафизический смысл бытия.

  Сюжет «Постороннего» Камю видел в «недоверии к формальной нравственности». Столкновение простого человека с обществом, которое принудительно каталогизирует каждого, помещает в рамки правил, установленных норм, общепринятых взглядов, становится открытым и непримиримым во второй части романа. Мерсо вышел за эти рамки — его за это судят и осуждают.

  Социальные институты выстроены из ложных посылок. Их олицетворяют следователь и священник с проповедью Бога, обвинитель – с проповедью этического императива.
  Заурядная жизнь перелицовывается в «житие злодея». Сухие глаза перед гробом матери истолковываются как черствость нравственного урода, вечер следующего дня, проведенный с Мари, — как святотатство, знакомство с соседом-сутенером — как принадлежность к уголовному миру. Суд превращается в спектакль.

  
  «Никогда не встречал такой черствой души, как у вас! Преступники, приходившие сюда, всегда плакали, видя этот образ скорби», — говорил судья.
  

  Все замечают его внутреннее несходство с окружающими. Простые люди видят несоответствие действительности с социальными нормами – они осуждают Мерсо.
  Среди «причуд» главного героя находят одну совершенно непростительную — он правдив до того, что ничуть не заботится о собственной выгоде. Более развитые люди, стоящие у власти, видят в нем пассивного бунтарщика, а вместе с тем и скрытую угрозу – они тоже осуждают Мерсо.
  А все потому, что обществу нужна репрессивная машина, чтобы обороняться от угрожающей истины. Выпав из идеологического постулата, Мерсо обречён к уничтожению.

  Остается одно: он «чужой», «посторонний». Но посторонний по отношению к кому? К чему? На этот счет у Камю нет сомнений: невольный убийца осужден за то, что не играл по правилам окружающих. Его судят не за убийство, убил он человека бессознательно. Мерсо судят за то, что он пренебрег условными формами отношений между людьми, принятыми в обществе. Он отказывается лгать, говорит то, что есть на самом деле, он избегает маскировки, «и вот он уже ощущает себя под угрозой», потому что отвергает мир, сотканный из лицемерия. Мерсо выбирает свободу знать, что мир абсурден.

  Читатели заметят сходство стиля повествования Камю с Кафкой и Хемингуэем. Каждая такая фраза отказывается использовать предыдущую как трамплин, каждая начинается как бы с нуля, каждая подобна мгновенной съемке жеста, предмета. Каждому новому жесту, каждому новому предмету соответствует новая фраза. И мы скачками движемся от фразы к фразе, от небытия к небытию.
  Какой-нибудь писатель-натуралист XIX века написал бы: «Мост шагнул через реку». Господин Камю отвергает подобный антропоморфизм. Он скажет: «Над рекой был мост».

  Дело в том, что эти писатели любят вещи как таковые и не хотят растворять их в потоке длительности. «Вот вода» — эта фраза есть кусочек вечности, пассивный, непроницаемый, замкнутый, лучистый; какое чувственное наслаждение испытываешь, когда можешь прикоснуться к нему! Для абсурдного человека это единственное в мире благо. Вот почему организованному повествованию наш романист предпочитает мерцание крохотных вспышек: хотя они и лишены будущего, каждая из них есть воплощенное вожделение.
  Так вот, именно этот аналитический прием объясняет употребление в «Постороннем» монотонной повествовательной техники. Тот факт, что в конце жизненного пути нас ожидает смерть, рассеивает наше будущее в дым, в нашей жизни нет места для «завтра», это всего лишь чреда сиюминутных мгновений.

  Читатель догадывается: за стилем должна скрываться концепция героя, концепция мира. И находит этому подтверждение, например, в важном эпизоде с “какой-то чудачкой” (часть 1, глава 5). Казалось бы, что в нём важного: посетительница кафе всего лишь заказывает обед, подсчитывает, сколько он будет стоить, выкладывает деньги, ест, отмечает птичками радиопередачи в программе на неделю, надевает жакет, выходит из кафе, идёт по тротуару – вот и всё. Читатель так и остаётся в недоумении, зачем ему об этом рассказали. Однако автору как раз и нужно недоумённое читательское “зачем?”, чтобы как отдельным эпизодом, так и всей книгой ответить ему: “Незачем. Все лишено какого-либо смысла”. Сюжетный абсурд, по Камю, есть отражение абсурда человеческой жизни. Невесть зачем явился на свет, невесть почему исчезнешь без следа, — вот и весь сказ о смысле, вернее, бессмыслице жизни. Мерсо не ополчается на мнимые святыни цивилизации — он просто уклоняется от них и хочет, чтобы его оставили в покое, позволив ему наслаждаться своими и без того немногочисленными радостями.

  Хотел ли Камю изобразить идеального человека в своем произведении – большой вопрос. Мерсо не живет — он существует, без «плана», без идеи, от случая к случаю, от одного мгновения к другому. На протяжении всего романа мы не можем наблюдать ни единого изменения в его характере. Туманный горизонт озараяется ослепительным светом Солнца, но внеся за собой яркие лучи, оно ослепляет главного персонажа, делая его бесчувственным и неживым. Камю, скорее всего, хотел поведать нам историю о человеке, увидевшего истину нашей жизни, ее фатализм и заведомую обреченность, но в то же время, историю о просветленном человеке, которому не в силах сопротивляться систематизированному Хаосу, который его поглощает.

  Но дело не только в этом: в абсурде заложена некая притягательная сила. Абсурдный человек не станет кончать жизнь самоубийством: он хочет жить, не отрекаясь от тех истин, в которых убежден, жить без будущего, без надежды, без иллюзий, но и не смиряясь. Абсурдный человек утверждает себя в бунте. Он всматривается в лицо смерти со страстным вниманием, и эта завороженность его освобождает: он познает то чувство «высшей вседозволенности», которое дано пережить приговоренному к смерти. Если бога нет, а человек обречен смерти — то, значит, все дозволено. Всякая форма нашего опыта стоит любой другой, а потому их нужно лишь умножать, пока это возможно. «Настоящий момент, вереница таких моментов, предстающих перед душой, наделенной всегда бодрствующим сознанием, — вот идеал абсурдного человека». Перед этой «этикой количества» рушатся любые ценности; абсурдный человек, выброшенный в мир, человек бунтующий, безответственный, не нуждается «ни в каких оправданиях». Он безгрешен. Безгрешен, как те дикари у С. Моэма, какими они были до прибытия священника, научившего их отличать Добро от Зла, дозволенное от недозволенного: для него все дозволено. Он безгрешен, как князь Мышкин, живущий «в вечном настоящем, оттененном улыбками и безразличием». Безгрешен во всех смыслах слова, ибо, если хотите, он тоже «Идиот». И вот тут-то мы начинаем вполне понимать смысл названия романа Камю. Посторонний, которого он стремится изобразить, — это как раз один из тех простодушных, которые вызывают ужас и возмущают общество, потому что не принимают правил его игры. Он живет в окружении посторонних, но и сам для них посторонний. Именно за это некоторые люди и любят его, подобно Мари, его любовнице, привязавшейся к нему, «потому что он странный»; другие по той же причине будут его ненавидеть, как та толпа присяжных, чью злобу он внезапно почувствовал. Да и мы сами, открыв книгу и еще не проникнувшись чувством абсурда, напрасно попытались бы судить Мерсо по нашим привычным нормам: для нас он тоже посторонний.

  5

  84