Рецензия на книгу

• 

  Olga_Nebel

  10 декабря 2024 г.

  
  

  Я опять прочитала что-то своё

  Вряд ли я способна быть объективной. Бывают тексты, которые в процессе чтения меняют сознание и даже будто клеточный состав тела читателя; после прочтения ничего толком сказать о сюжете не можешь, но ты уже не тот, кем был до встречи с книгой.

  Если всё же попытаться: очередная штука, которую сложно классифицировать с точки зрения жанра. Книга-медитация. Книга, от которой я постоянно чего-то ждала, обо что-то спотыкалась, которую всё время пыталась уложить на какую-то мысленную полочку... и которая в финале сама уложила меня на лопатки и обеззоружила.

  Я про «Времеубежище» слышала ещё сразу после Букера, поставила мысленную галочку: Болгария в сфере моих интересов, а вот о болгарской литературе я знаю примерно ничего. Удивительно, что попалась книга мне под руку именно сейчас, — ну так я и не скрываю, сколько в моей жизни удивительного.

  Текст простой, плавный и местами невероятно красивый. Я люблю тексты, которые умеют держать баланс нарратив/размышления, но поначалу мне казалось, что баланс сдвинут не в пользу нарратива (это не говорит плохо о книге, это говорит лишь о моей собственной потребности).

  Главный герой знакомится с загадочным Гаустином, который фиксирован на идее лечить болезнь Альцгеймера погружением пациента в прошлое. Буквльно: воссоздавать вокруг декорации 50-х, 60-х, 70-х и так далее, чтобы угасающее сознание человека уцепилось за запах/цвет/картинку. Гаустин открывает сначала одну клинику, потом — сеть клиник, а потом — абсолютно фантасмагоричный фантдоп, который, тем не менее, описан так плавно и красиво, что ему веришь, — все европейские государства приходят к желанию воссоздать ушедшие эпохи на глобальном, так сказать, уровне. Каждая страна выбирает себе эпоху в ходе референдума. Мир разворачивается в сторону прошлого и начинает с любопытством его изучать и воспроизводить — в большом и малом.

  Я читала книгу непредвзято, и мне местами было шатко и страшновато: знаете, будто я иду по скользкой дорожке высоко в горе и вот-вот могу оступиться (мне простительна метафора: я только что занималась подобным в буквальном смысле).

  Я боялась, что автор сделает мне больно. Нет, я боялась, что мне будет больно — от авторского текста — мне, с моим набором мировоззренческих/политических паттернов. В современном мире редко удаётся читать книгу просто так: мы всё время ждём, что автор проявит позицию, и ждём свою реакцию на позицию (несмотря на то, что «Времеубежище» написано до событий последних трёх-четырёх лет).

  Но через некоторое время я расслабилась. Я поняла, что мне не нужно видеть в воспоминаниях автора о советско-болгарском прошлом враждебный себе лично посыл, как и не надо бояться, что меня ранят его рассуждения об эвтаназии. В то же время мне было больно от всего вообще (в особенности от репетиции второй мировой в финале). Если я начинала читать, зажавшись и готовясь к обороне, то потом я позволила себе оголить нерв и испытать всё сразу.

  Я смогла сказать себе, что прошлое (и настоящее) вовсе не обязательно такое, каким его изображает конкретный автор (никакой автор, на самом деле). Я смогла прочитать и полюбить эту книгу – вне зависимости от какой бы то ни было политической позиции (если она вообще есть).

  
  «Однажды, гуляя по Бруклину, я впервые ясно ощутил, что свет исходит из другого времени. Даже с точностью определил: из восьмидесятых, приблизительно из начала десятилетия, возможно, из позднего лета 1982 года. Свет как на полароидном снимке: неяркий, мягкий, рассеянный, тающий.
  Прошлое откладывается во второй половине дня, ибо время тогда видимо замедляется, дремлет по углам, словно кот, который жмурится от света, проникающего сквозь тонкие шторы.»

  Эта книга — самое красивое из прочитанного за последнее время.

  Текст соткан из размышлений о структуре времени, его свойствах, о том, сколько прошлого способна вместить человеческая психика. Я слабо себе представляю, что такое болезнь Альцгеймера и как её видно изнутри, но вопрос обладания прошлым для меня болезненный. Пока я читала «Времеубежище», я пересматривала целые пласты собственной жизни. Почему я и говорю, что это книга медитация: неспешные вставки-рассуждения дают читателю время на обращение к самому себе.

  
  «Как человек меняется перед лицом предстоящей смерти, все больше и больше отдаляясь от жизни? И как спасти то, что в принципе спасти невозможно? Даже как воспминание.И куда потом девается это личное прошлое».

  Редко я могу сказать, что книга поделила мою жизнь на «до» и «после», а «Времеубежищу» это удалось. Я впервые за долгие годы задумалась об отношении к собственному прошлому. Я всегда гордилась тем, как у меня его много и что я, как ответственный хранитель, прохожу время от времени по этажам, лестницам, помещениям, заставленным коробками, — смахиваю пыль, протираю витражи, провожу ревизию запахов/звуков/слов.

  Я помню записку, которую написала мальчику, влюбившись впервые в шесть лет. Я помню запах газа в посёлке моего детства, ещё когда не было другой подачи газа в дома, — в конкретном месте между конкретными домами всегда был этот особенный запах, и это было неотделимо от возвращения на Кавказ, от прикосновения к бирюзовой речной воде и стволам буков.

  Я помню запах шоколада на Социалистической улице Ленинграда и Петербурга — потому что там всегда была фабрика им. Крупской, и, гуляя в этом районе, ты гулял в облаке шоколадного запаха.

  Я помню вещи, которых больше нет. Давно. И мне больно от слишком хорошей памяти. Я могу говорить, писать, могу доставать воспоминания, протирать с них пыль, но при этом я живу безостановочно вперёд — в моей жизни нет фантдопа, который бы позволил мне выбрать ушедшую эпоху и навсегда переселиться в неё (а, если бы и был, разве я бы захотела?!). Любое моё настоящее неминуемо становится прошлым. Моя обыденность через пять лет станет поводом для ностальгии и отправится в одну из коробок внутреннего архива.

  Не слишком ли много у меня коробок?

  Не слишком ли много работы взяла на себя моя память?

  Не слишком ли я стремлюсь к постоянному повторению и воссозданию собственного прошлого?

  Кто знает меня, понимает, что стоит за многими моими «возвратными» путешествиями, — реконструкция единожды пережитого опыта. Но что делать, если опыт копится, и я попадаю в ловушку бесконечной реконструкции собственной жизни?

  Представляете, каково мне было читать эту книгу о времени — мне, с моим багажом воспоминаний и умением с ним обращаться?

  
  «Мы непрерывно генерируем прошлое. Мы — фабрики для производства прошлого. Питаемся временем, превращая его в прошлое. Даже смерть ничего не меняет. Человека уже нет, но все, что с ним происходило, осталось. Куда исчезает прошлое каждого человека?»

  Возможно, пришла пора отказаться хотя бы от части обязанностей хранителя собственного времени.

  Христианам в этом смысле, конечно, проще: поддерживает вера в божественную память. Всё, чего не смогу помнить я, помнит Он, потому что Его ёмкость бесконечна. Всё, что дорого мне в земной жизни, останется в вечности. Там я встречу утраченный Кавказ детства, там я услышу, увижу, прочувствую любой запах и звук, который ускользает от меня сейчас. Остаётся уповать на это и выпустить уже из рук коробки с архивами.

  
  «А может быть, тоска по прошлому, в конце концов, это не что иное, как попытка добраться до безопасного места, и безразлично, насколько оно далеко, до места, где все в целости и сохранности, где пахнет травой, где можно рассматривать розу и лабиринт ее лепестков. Я говорю «место», но это время. Место во времени. Хочу дать один совет, никогда, никогда не возвращайтесь после долгого отсутствия туда, откуда уехали, будучи ребенком. Это место изменилсь, время покинуло его, там пусто и призрачно.
  Там. Ничего. Нет.»

  А ведь я возвращалась — и не раз.

  И находила себя. И своё прошлое.

  Книга «Времеубежище» сделала мне невероятно больно, красиво, спокойно. Да, одновременно.

  Эпилог. Как я уже сказала, всю книгу я чуть-чуть маялась мысленно, пытаясь понять жанр произведения и как-то оценить структуру сюжета, но эпилог уложил меня на лопатки:

  
  «Романы и рассказы предлагают ложные утверждения о существовании порядке и установленных форм. Будто некто держит в руках все нити действия, знает последовательность и развязку, какая сцена за какой следует. По-настоящему смелой книгой, смелой и вместе с тем безутешной, можно было бы назвать ту, в которой все истории — происходившие и не происходившие — вертятся вокруг нас по законам хаоса: кричат и шепчут, умоляют и хихикают, встречаются и расходятся в темноте. Конец романа все равно что конец света, лучше бы его отложить.»

  Однозначно в домашнюю библиотеку.

  42 понравилось

  498