Рецензия на книгу

• 

  terra_Lera9 марта 2015 г.

  Она пообещала, и они продолжили спокойную беседу о вещах, которые не имели никакого отношения к их чувствам, — тягостную, принужденную беседу, которая была бесконечно горька им обоим.
  
  Ночь и день, мужчины и женщины, разум и чувства... Всего этого сполна хлебнет читатель этого романа. В центре повествования - весьма условный любовный сюжет, с переменным количеством персонажей,вовлеченных в дела сердечные. Хотя, вероятно, главными героями все же можно назвать Кэтрин Хилбери - молодую женщину, живущую в окололитературных кругах лондонского общества, внучку некоего Великого Поэта (ну, знаете, из тех, коими принято с течением времени восхищаться априори), и Ральфа Денема - подающего надежды молодого (но не юного, конечно) адвоката. Потому что именно вокруг них так или иначе извиваются фабулистические тропинки романа.

  Герои не в состоянии ничего создать, ничего цельного, имеющего пусть даже бытовой, обыденный смысл, зато легко разрушают то немногое, что им посчастливилось приобрести в жизни -дружбу, самоуважение. Как Ральф Денем и Мэри Датчет, как Кэтрин Хилбери и Уильям Родни. Кэтрин помогает матери писать биографию великого деда - Ричарда Алардайса, биографию, которая, несомненно, никогда не будет дописана, Мэри работает секретарем в комитете мечтателей - суфражистов, Уильям, вероятно, стряпчий (о роде его деятельности упоминается неясно и вскользь) и бездарный поэт, Кассандра - юная кузина Кэтрин, мечущаяся между увлечением греческим языком, математикой и разведением шелковичных червей - все они - пустоцветы! Может быть только Ральф - упорный карьерист, юрист, автор статей для юридического журнала, опора вдовствующей матери и бесчисленных братьев и сестер - только Ральф в состоянии добиться чего-то в жизни... во всяком случае, такая надежда была, пока он не стал сходить с ума по сценарию "влюблен по собственному желанию"!
  

  
  и он пробормотал зачем-то вслух:
  

  • Подходит... Да, Кэтрин Хилбери подойдет. Беру Кэтрин Хилбери.

  
  
  Она не могла осуждать его за чувства к Кэтрин, но то, что он осмелился сделать ей предложение, тогда как на самом деле любил другую, — это было жесточайшим предательством. Их старая дружба, основанная на взаимном уважении, была разрушена.

  Кэтрин, Уильям, Ральф - все они не в состоянии разобраться со своими эмоциями, и злятся, негодуют, видя причину не в себе, а поведении друг друга. Едва к середине книги у меня забрезжила надежда, что герои начали взрослеть, начали осознавать происходящее - как, о Боже! - все заново - упреки, обвинения, полная отстраненность... Вообще "великолепная четверка" порядком напоминают подростков - такое же сочетание незрелости суждений, тайных порывов, сильного эгоцентризма. Хотя, напомню, в романе Кэтрин - 28 лет, Ральфу - 30, Уильяму - 35, Мэри - 25. И лишь прелестная Кассандра имеет право на милый инфантилизм, ведь она и правда юна - ей едва минуло 18.
  Лишь только мелькнет призрак истинного чувства, как герои в ужасе и оттого начинают злиться
  

  
  Но теперь, когда он впервые убедился, что она к нему неравнодушна, он возмутился, для него это стало путами, обузой, чем-то, что делало их обоих, его в особенности, жалкими и смешными (Уильям Родни)
  
  Он стыдился своих чувств: ему очень хотелось сказать ей что-нибудь обидное (Ральф Денем)
  

  Мир этой книги как сложный механизм, детали которого исполняют некий механический танец, вроде бы сообща, но вовсе не соприкасаясь друг с другом. Так герои движутся каждый в своей плоскости, не задевая окружающих - даже и беседы не беседы вовсе, а исполнение ритуала светского общения, во время которого можно подспудно, пока никто не видит - пока мужчины созерцают огонь в камине, а женщины вяжут - предаваться тайным мечтам. И точно так же как в механике, им требуется импульс извне, чтобы начать движение - не важно, физически или эмоционально. Кэтрин, находясь наедине с собой, или выполняя привычные действия, словно пребывает в состоянии каталепсии - она не способна правильно интерпретировать поведение окружающих, понять их чувства, пока ей прямо в лоб все не будет высказано. Даже о влюбленности Денема ей говорит Мэри! Впрочем, Ральф Денем -тоже не блещет эмпатией, для него гораздо интереснее покопаться в своих планах, его беседы с Мэри - игра в одни ворота, он ее просто не слышит, он не замечает ее привязанности и любви, хотя и явно наслаждается ее обществом - ну какому мужчине не приятно, когда внимают каждому его слову, когда живо интересуются его мнением?

  Общую угнетенную, вязко-тягучую атмосферу усиливают ... сатирические вставки - так ядом сарказма пропитаны строки, описывающие окололитературные круги, организацию суфражисток, тех забавных энтузиастов-дилетантов, которыми обычно любуешься на страницах английской литературы.
  Добрую часть романа герои ходят по лондонским улочкам - в одиночестве или парами (где тоже каждый сам по себе и думает о своем), или пьют чай, беседуя на отвлеченные темы, которые дают прекрасную возможность опять же особо не вникать в разговор, а думать о своем. Мысли и чувства персонажей находятся в постоянном движении (к сожалению, в основном - по кругу), они сомневаются, они произносят длинные внутренние монологи, и начав размышление с одного тезиса приходят к его полном опровержению! Читать это порой тяжко, хочется схватить Кэтрин за плечи, встряхнуть и прокричать - "Да протри ты глаза! Хватит ходить вокруг до около! Иди ты уже к Ральфу! и покончим с этим!"

  И вот обрамляют этот унылый сюжет порой такие литературные самоцветы, что просто дух захватывает!
  

  
  Она вспоминала три разные сцены; вот Мэри сидит, прямая как струнка, и говорит: «Я люблю. Я влюблена», а вот Родни, среди вороха сухих листьев, растерявшийся и лепечущий, как дитя, вот Денем, склонившись над каменным парапетом, обращается с речью к далеким небесам, как безумный. Так, переходя от Мэри к Денему, от Уильяма к Кассандре и от Денема к себе самой (допуская, что душевное состояние Денеа имело к ней отношение, в чем она сомневалась), она словно рисовала линии симметричного узора, некой схемы жизни, которая делала если не ее, то остальных интересными и наделяла их своеобразной трагической красотой. Кэтрин представила фантастическую картину: каждый из них держал на плечах блистающий дворец. Они все были канделябрами, рассеянными в толпе, чьи огни образовывали узор, исчезающий, вновь возникающий, складывающийся в новый рисунок.
  
  Единственное, что она могла узнать, была правда о ее собственных чувствах — хрупкий лучик в сравнении с ярким снопом света, струящимся из глаз всех, кто смотрит на все согласно, — но, поскольку она отмахнулась от всезнающих голосов, ей остается только этот путеводный луч среди навалившейся на нее темной массы.
  
  Каждый раз, входя в материнскую комнату, Кэтрин, не сознавая того, подпадала под это влияние прошлого, причем началось все довольно давно, в детстве, — тогда она ощущала это как что-то приятное и торжественное, связанное скорее с Аббатством, где был похоронен ее дедушка. Все книги и картины, даже стулья и столы здесь принадлежали ему или имели к нему какое-то отношение; даже фарфоровые собачки на каминной полке и крохотные пастушки со своими овечками были куплены им по пенни за штуку у торговца, стоявшего с полным подносом безделушек на Кенсингтон-Хай-стрит, — Кэтрин знала об этом со слов матери. Часто, сидя в этой комнате, она так сосредоточенно думала обо всех этих людях, что, казалось, она видит даже движение их глаз и губ, и у каждого из них был свой неповторимый голос, свои пальто, шляпа и галстук. Часто ей представлялось, как она движется среди них, незримый дух среди живых, лучше знакомая с ними, чем со своими сверстниками, потому что знает их секреты и даже наделена высшим знанием — может предсказать их судьбу. Для нее они были все такие несчастные, бестолковые, запутавшиеся. Она бы могла подсказать им, что для них лучше.
  
  Кэтрин не шелохнулась: она сидела в кресле, чуть подавшись вперед, и глядела на огонь. Чем-то это напомнило Мэри Ральфа. Так и он, бывало, сидит, подавшись вперед, и смотрит в одну точку перед собой, а сам витает где-то далеко-далеко, открывает неизведанные земли, размышляет о важном и вечном, а потом вдруг очнется и скажет вдруг: «Ну что, Мэри?» — и молчание, исполненное для нее такой романтики, уступает место приятнейшей из всех бесед.
  Однако в этой молчаливой фигуре было что-то незнакомое — тихое, торжественное, значительное, — даже дух захватывало. Мэри не спешила. Горькие мысли ушли, и она ощущала теперь удивительное спокойствие и уверенность. Она молча отошла от окна и снова села рядом с Кэтрин. Говорить не хотелось. Однако Мэри уже не была одинока, она стала сразу и жертвой, и гонителем, она была счастливее, чем когда-либо, и обделеннее, чем раньше, она была отвергнутой и бесконечно любимой. Нечего было даже пытаться выразить эти ощущения, более того, возникла уверенность, что ее понимают без слов. Так они сидели рядом в тишине, и Мэри осторожно поглаживала мех на юбке старенького платья Кэтрин.

  Что однозначно хорошо, просто категорически хорошо (!) в романе, так это - Лондон, особенно в свете фонарей, под пеленой туманов и овеваемый ветрами, город, словно раскинувшийся вне времени и вне реального пространства.
  Чувствуется, что это ранний роман Вулф, т.к. форма несколько сумбурна - эти попытки примирить традиционный роман с нарождающимся потоком сознания - это делает чтение дискретным - тут легко и интересно, там нудно и спотыкаясь о мешанину скачущих, как белки, мыслей. Так сюжет вроде и есть, но чувствуется, что он - далеко не главное, как будто, это не цельный роман, а наброски, мечты о романе. Романтические клише о "прекрасном принце, скачущем на лихом коне под пологом девственного леса", избитые сентенции о возлюбленной, появляющейся "как каравелла на волнах", вдруг прерываются скетчами о жизни лондонской богемы, с их практически бессмысленными дискуссиями о поэтах-елизаветинцах, или о каких-нибудь обществах и комитетах, с неясными целями и путанными идеями, или рассуждениями о правах женщины. Психологизм, свойственный зрелым работам Вулф (Миссис Дэллоуэй; На маяк), здесь скатывается в психопатологизм, так сумбурны мысли героев. Может быть, стремясь написать реальные характеры, Вулф не справилась и сделала их до ужаса неправдоподобными? Не знаю, не знаю... этот мутный кисель из неплохих задумок, попыток пошутить и начал психоанализа меня порядком утомил. Кстати, похоже, что и автора тоже, т.к. весь этот клубок резко распутывается благодаря вмешательству романтичной маман Кэтрин - практически по мановению волшебной палочки! Все влюблены и счастливы, аминь.
  Пы.сы.шепотом И даже скорее всего поженятся и продолжат пить чай и бродить по Лондону.
  На прощание поделюсь моим любимым лейтмотивом
  

  
  Разговор пресекся, и Мэри заметила, что Кэтрин с унылым видом смотрит куда - то вдаль, поджав губы, - желание поговорить о себе или завязать дружбу, вероятно, прошло.
  
  Она не ответила, но положила руку без перчатки перед собой на поручень и задумалась о разных вещах
  
  Кэтрин казалась очень спокойной, и, если бы он не был так занят своими переживаниями, он мог бы даже посетовать на некоторую ее рассеянность.
  

  
  пы.сы.№2. Когда писала рецензию, еще раз бегло перечитала книгу, и, признаться, неожиданно получила немалое удовольствие от языка книги, но сюжет!... сюжет меня продолжает разочаровывать...

  13

  90