Рецензия на книгу

• 

  Arlin_1 марта 2015 г.

  В очередной раз поражаюсь неустойчивой психике жителей средневековья и уровню их внушаемости. Насколько разными глазами мы смотрим на мир, насколько иначе мы оцениваем даже простые события. "Алая буква" - пожалуй, самое яркое тому подтверждение.

  В центре сюжета банальнейшая донельзя история измены и рождения незаконного ребенка. Место действия - Новая Англия, небольшой городок переселенцев-пуритан, искренне готовых забить камнями любого, оступившегося на пути добродетели. Притом сами жители отнюдь не являются добропорядочными праведниками, на что постоянно указывает образ местной сумасшедшей, которую жители предусмотрительно окрестили ведьмой. В целом, требования морали обычны для непросвещенного люда: "Делай, что хочешь, лишь бы все шито да крыто было". И вот в этом внешне благопристойном обществе появляется женщина, которая нарушает заведенные порядки. Она не является борцом за справедливость или "лучом света в темном царстве", она просто неистово хочет любви. Любви, которой не получила от своего старика-мужа, любви греховной, преступной, которой нет места в этом обществе. Плодом этой любви явился ребенок, неземное существо, полуэльф, полуфея, дьявольское отродье, и вот это дитя мать любит всеми силами души, любит, боготворит, лелеет и... боится. Боится того, что сама произвела на свет, что выставила на потеху толпе, что стало той самой алой буквой, без которой уже невозможна ее жизнь.

  Прекрасная задумка притчевой по своей сути истории не получила достойного воплощения. Трагедия трех человек оказалась погребенной под бесчисленным потоком нравоучений, наставлений, бесконечных описаний, уточнений, пояснений и рассказов "иными словами":
  

  
  Старый Роджер Чиллингуорс, человек уравновешенного нрава и доброго, хотя и не слишком пылкого сердца, всю свою жизнь был неподкупно прям и чист в отношениях с людьми. Поэтому он верил, что начинает расследование с честным и суровым беспристрастием судии, стремящегося только к истине, словно речь идет о воображаемых линиях и фигурах геометрической задачи, а не о человеческих чувствах и нанесенных ему самому обидах. Но чем дальше он заходил, тем безраздельнее им овладевала одна-единственная страсть, свирепая, холодная и неотвратимая как рок, которая, захватив старика, уже не отпускала до тех пор, пока он не исполнил всех ее требований. И он рылся в душе несчастного священника, как рудокоп, ищущий золота, или, вернее, как могильщик, который раскапывает могилу, думая найти на теле покойника драгоценности, хотя скорее всего найдет лишь прах и тление. Горе тому, кто только их ищет!
  Порою в глазах врача появлялся недобрый синий огонь, подобный отблеску горна или, скорее, вспышкам того страшного пламени, которое, вырываясь из описанных Бэньяном зловещих врат в склоне холма, озаряло лицо пилигрима. По-видимому, в породе, которую извлекал этот мрачный рудокоп, было нечто вселявшее в него надежду!

  Громоздкий, тяжелый стиль, где за нескончаемыми сравнениями и развернутыми метафорами сложно уследить за мыслью автора. К тому же в каждом движении и поступке героев автор прослеживает какую-то дьявольскую логику, сверхъестественное пояснение, которое в сотый раз поражает читателя своей бессмысленностью: трехгодовалый ребенок бросает в мать цветы - это злой эльф карает ее за преступление; шестилетняя девочка резвится на кладбище - она не человек, потому что этим отрицает свою смертность. Таких знаков множество, но еще больше поражает фантазия автора - вам пришло бы в голову сравнить бегущего ребенка со скарлатиной?

  Мне понравилась бы книга, если бы ее написал другой автор. Мне понравилась бы история, будь она рассказана иначе. Здесь же яркой вспышкой было начало - всё тот же беспроигрышный ход с казнью героя - и предфинальная сцена с долгожданным признанием. Последовавший за этим финал вверг меня в искреннее недоумение - хеппи энд для притчи? или для готической сказки? (хотя готики здесь и на грамм нет) Всё та же необъяснимая логика автора, которая показывает события с неожиданной стороны. Герои в этом извращенном свете кажутся совершенно иными, чем они есть на самом деле. Одна попытка беспристрастного взгляда выявляет несоответствия: кающаяся грешница Гестер буквально кичится своим преступлением, подчеркивает свою греховность абсолютно так же, как расшивала злосчастную алую букву. Несчастный страдающий священник прячется за юбкой женщины, которую он сам обрек на страдания и позор, прячется под маской святости, как прячет под одеждой позорный знак. Дьявольские поступки злодея Роджера вдруг оказываются оправданы тем единственным способом мести, который доступен старому врачу. Каждый из героев - не тот, кем видит его автор. У каждого - свой грех, но кто-то стремится скрыть его, а кто-то выставляет напоказ.

  14

  108