Рецензия на книгу
Пена дней
Борис Виан
AnnyKaramel25 февраля 2015 г.Ты — мышь, и у тебя усы. Что ж тут поделаешь.Ты — человек, и у тебя душонка. Что ж тут поделаешь.
Да, душа, душонка, на дне которой плещутся страхи и привязанности, клокочут чувства и выкипают эмоции, бренчат пустые бутылки надежды и шелестят обрывки тоски, трепещут нежные лепестки любви и полыхает всепожирающее пламя зависимости. И чего там ещё только нет, в этом душевном сумраке. Состариться можно, пока всё разберёшь...
И лежало бы оно там себе тихо и спокойно, если бы не коварный Виан, который запустил туда свои длинные руки витиеватых слов, перепутал, вывернул всё наизнанку, вытряхнул перьями наружу. И вот разлетелось оно, кружась, во все стороны, оставляя за собой гулкую и звенящую, нет, не пустоту, что-то другое. Какое-то странное, щемящее чувство, от которого хочется выть, выть громко и протяжно, прерываясь на смех, который отдаёт горечью.
Знаете, Борис, что я вам скажу? Вы — душедёр. Да-да, самый что ни на есть настоящий.
А ведь как всё начиналось...
А начиналось всё с солнечного воскресного утра, с волшебно пенящегося купания в золотистых лучах, доверху заливающих комнату, и в воздушных строках, опутывающих тебя с ног до головы. Начиналось всё с путешествия по прекрасному миру, немного напоминающему мир прелестной девочки Алисы. И, казалось, ещё немного — и ты воспаришь вместе с книгой в руках, и будешь болтаться над суетой этого мира, и будешь болтать ногами, весело покачиваясь на качелях фантасмагории, беспечно попивая джазовые коктейли.
Но не тут-то было.
Вдруг что-то перекосилось и пошло не так.
И беззаботный смех обратился горьковато-ехидным смешком, и увлечения обратились болезненной зависимостью, и любимый человек обратился миром. Миром на грани разрушения. И ты не успел заметить, как и когда это произошло, но хитрый маэстро Виан уже успел ловко вонзить в твою душу (или душонку?) свой душе/сердцедёр, и теперь рывок за рывком тянет его, вытягивая наружу все аллюзии на то, что творится вокруг. Рывок — вот она, липкая бюрократическая духота. Ещё рывок — вот она, отдельная категория священнослужителей, прикрывающих свою нечистоплотность извечным "бес попутал". Ещё рывок — вот она, неразменная денежная мерка, которой меряется вообще всё в принципе. Ещё рывок — слизкие плевки равнодушия. Ещё рывок — болезненная зависимость, перерастающая в помешательство, сужающая весь мир до крохотной точки объекта фанатичного поклонения. Ещё рывок — всеобъемлющая любовь, трепетная, трепещущая, также сужающая мир до яркого ореола любимого облика. Также, но всё же иначе. И ещё рывок — и решительная самоотверженность, самоотверженная преданность, преданная готовность пожертвовать всем, пожертвовать собой ради спасения того самого, самого яркого, самого любимого облика, единственного во всём мире, ставшего всем миром...
Когда всё закончилось, солнечное воскресное утро за окном сжалось до чернильной будничной ночи. Ещё слегка постукивало в виске эхо, оставшееся после камнепада последних строк. Я растерянно смотрела на свою вытянутую наружу, разодранную на клочки душу, пытаясь слегка пригладить то ли возглас, то ли крик, и понимало одно — сколько бы я не говорила об этой невероятной книге, всё равно этого будет ничтожно мало для того, чтобы передать все родившиеся во время чтения чувства и эмоции. Потому что всё это надо пережить, перечитать, перечувствовать. И ощутить, как оно впечатывается, вжигается тебе в память, чтобы отныне остаться там навсегда...
Но от своих слов, маэстро Виан, я, тем не менее, не отказываюсь. Вы — заправский душедёр. Но знаете, что... Я Вас люблю. Поэтому не прощаюсь.
Мы ещё встретимся на книжных страницах.
Только вот отдышусь немного.630