Рецензия на книгу

• 

  kagury31 октября 2024 г.

  Познавательно, но составители здесь явно схалтурили

  В книге собраны воспоминания воспитанниц 10 разных заведений, от Смольного до Ермоловского училища, большинство из которых относится примерно к середине 19 века – времени, когда эти заведения курировала лично императрица Мария Федоровна.

  Вообще, изначально эти заведения придумала Екатерина вторая, и их смысл был в воспитании «новой породы людей». Именно эта цель объясняет несколько дикое (на взгляд из сегодняшнего времени) фактически заточение девочек на годы в этих институтах, чтобы они не попадали под пагубное влияние семьи.

  Приведенные здесь воспоминания благородных девиц довольно похожи (особенно в первой части книги (середина 19 века), несмотря на то, что учились они в разных институтах. Подход был примерно одинаковым. И только ближе к 20-му веку наметились некоторые прогрессивные изменения.

  Как же все это выглядело? Для современного человека – более чем жестко! Сейчас расскажу.

  Начнем с режима.

  А он был более, чем строгий. В будни ставали в 6 утра, в воскресенье разрешалось поспать до 7. Дальше был скромный завтрак – жидкий чай и кусок хлеба или булки, потом начинались уроки, которые шли в течение всего дня (примерно до 7-8 вечера) с перерывом на обед, который часто был только около 5 часов.

  
  «С 9 часов до 12 две смены учителей; в 12 — обед и рекреация; с 2 часов опять уроки — до 5, у двух учителей. В 5 — чай, то есть хлеб с квасом; до 6 — свободны поболтать часок, с 6 до 8 вечера — приготовление уроков, в 8 — ужин и спать; и так изо дня в день — одно и то же». ( Петербургский Екатерининский институт)

  Обед, как и завтрак, тоже не впечатлял разносолами, и обычно укладывался в поговорку «щи да каша – пища наша». Абсолютно все девочки вне зависимости от заведения жалуются на плохое питание – невкусное, очень скромное и недостаточное. Тем не менее, с голода никто не умер, и большинство успешно существовало на таком скромном пайке все 6 или 9 лет. Как минимум, изящные талии такое питание точно обеспечивало.

  Про еду

  
  «Но если чем был точно плох институт, так это пищей. Не то чтобы порции были малы, не то чтобы стол был слишком прост, — у нас готовили скверно. Часто и сама провизия никуда не годилась.
  Бывали, конечно, исключения, но редко. Я даже радовалась посту, потому что на столе не являлось мясо. Исключая невыразимых груздей, остальное в постные дни было кое-как съедобно. Можно было по крайней мере вдоволь начиниться снетками и клюквенным киселем или киселем черничным. Зато скоромный стол! Мясо синеватое, жесткое, скорее рваное, чем резаное, печенка под рубленым легким, такого вида на блюде, что и помыслить невозможно; какой-то крупеник, твердо сваренный, часто с горьким маслом; летом — творог, редко не горький; каша с рубленым яйцом, холодная, без признаков масла, какую дают индейкам...
  Стол наш был чрезвычайно разнообразен. Мы не понимали, зачем это разнообразие. Школьный желудок неприхотлив, предпочитает пищу несложную, простую, лишь было бы вдоволь и вкусно. Этого-то и не было. Часто мы вставали из-за стола, съевши только кусок хлеба; оловянные, тусклые и уже слишком некрасивые блюда относились нетронутыми. Впрочем, иные воспитанницы ели даже всласть и просили прибавки. Они, казалось, никогда не едали подобных прелестей. Мы удивлялись им, а потом, с горя, приступали к тому же... Иногда голод наталкивал нас на поступки не совсем дворянские. Мы крали. За нашим столом (1-го отделения старшего класса), на конце, ставили пробную порцию кушанья, на случай приезда членов Совета. Девицы вольнодумно начали находить, что образчики лучше. И если член не приезжал, образчик съедался, подмененный на собственную порцию..».(Екатерининский Московский институт)
  «Сама императрица, бывая у нас во время обеда, любила кушать наш институтский суп с перловой крупою и капустный соус.» (Дом трудолюбия, или Елизаветинский институт)
  «Сумма, которую наше начальство могло расходовать на наше пропитание, была так ничтожна (на продовольствие каждой воспитанницы по отдельности приходилось чуть ли не 7 копеек в сутки), что можно только удивляться, как оно ухитрялось кормить нас не одной только «манной кашицей», которою должны были довольствоваться несчастные дети в одном из английских приютов, описанных Диккенсом в романе «Оливер Твист». Нет, справедливость требует сказать, что нам все-таки жилось привольнее наших английских собратьев по несчастью и мы не только не выскабливали ложками оловянных тарелок, в которых нам подавалась гречневая каша и другая снедь, но были так «набалованы» и подчас до того доводили свою предерзость, что наотрез отказывались есть прелую-перепрелую «прошлогоднюю кашу» без малейших признаков масла. <...>
  Привожу здесь, кстати, подробное описание наших трапез.
  В 8 часов утра мы пили чай — чуть тепленькую желтоватую водицу, — к которому прилагался микроскопический кусочек сахара и половина полуторакопеечного розана (в первый день Пасхи, Рождества и вдень причастия нам выдавали по целому розанчику). В 12 часов раздавался звонок к обеду, состоявшему из трех блюд: во-первых, из «супа брандахлыста», приправленного манной или перловой крупой; во-вторых, из тончайших ломтиков вареной говядины какого-то подозрительного синеватого цвета, которую мы хотя и называли «мертвечиной», но все-таки ели и сожалели только о том, что она всегда была нарезана так артистически тонко, что наши сквозные ломтики «даже муха могла бы пробить крылом на лету». Третьим блюдом почти неизменно служила достопамятная «прошлогодняя каша». В пятом часу дня мы получали такие же порции чая, как и утром, а в девятом ужинали остатками супа и каши. Воскресные дни ознаменовывались тем, что к нашему обыкновенному menu прибавлялся пирог с капустой или с морковью, а каша заменялась клюквенным киселем с патокой.
  Яйца нам давали только на Пасхе, но в каком количестве — этого я не помню. Точно так же и молоком нам удавалось полакомиться всего один раз в год, в Черемушках, <...> где наш общий друг батюшка П. В. Богословский устраивал для нас обильное угощение из свежего молока и булок» (Ермоловское училище).

  У девочек обычно были небольшие карманные деньги, на которые они могли покупать себе что-то вкусное (не сами, а просить прислугу), да и родственники иногда передавали посылки с едой, которые, как правило, съедались сообща. Но и то, и другое было скорее редкостью, чем правилом. Еще существовал «чай у классной дамы» - что-то вроде полдника из чая с сушками и булочками, который девочка могла получить, если родители это дополнительно оплачивали (порядка 30 руб в год). Такая опция, впрочем, была не везде.

  После обеда продолжались уроки, плюс была еще прогулка, но чаще всего не в саду, а в специальном зале – рекреации. Этого тоже никто не любил – удовольствие ходить парами по залу весьма сомнительное.

  Про прогулки:

  
  «Зимой, насколько я помню, нас никогда не водили гулять. С конца осени, то есть с октября месяца, нас запирали в комнатах, как какие-нибудь тепличные растения, и не выпускали на свежий воздух чуть ли не до самого мая. Летом же мы могли гулять только в своем садике, где было так мало тени, что днем многие предпочитали оставаться в классах, и только вечером все гурьбой высыпали в сад. Но бегали и играли только маленькие, старшие же воспитанницы, считавшие ниже своего достоинства «повесничать и школьничать», чинно прогуливались группами по дорожкам, разговаривая об училищных делах вообще, но чаще всего, разумеется, об учителях или мечтая вслух о том, что ожидало их за стенами училища, из которого они так страстно порывались на волю.
  Как видите, мы росли при крайне неблагоприятных условиях для нашего физического развития: с одной стороны, голодовка, а с другой — полное отсутствие свежего, здорового воздуха в продолжение более полугода. По-настоящему мы непременно должны были бы зачахнуть при таком ненормальном образе жизни. На самом же деле мы совсем не казались ни болезненными, ни изнуренными. Чем объяснить это странное явление — я, право, не знаю, но думаю, что всего вероятнее будет предположить, что мы являлись в училище из наших родных пепелищ с таким солидным запасом здоровья и физических сил, который не могли истощить окончательно даже и неблагоприятные условия нашей жизни, хотя они и умаляли этот запас». (Ермоловское училище)

  Обучение девочек, как правило, возлагалось на учителей-иностранцев, которые были в массе своей мало заинтересованы в том, чтобы чему-то научить девиц, так что знания по таким предметам, как история, география, физика и математика были весьма условны, а преподавались они зачастую на языке преподавателя, обычно французском. Основное же внимание уделялось языкам, музыке, рукоделию и танцам.

  Впрочем, ближе к 20 веку иностранные учителя постепенно заменялись на отечественных и халява для девочек закончилась. Зато одновременно с этим и уроки стали толковее и интереснее.

  За поведением следили классные дамы – большей частью малосимпатичные особы, которых девочки не любили, а порой и просто ненавидели. Обычно на одну даму приходилось 20-25 девочек. Они присутствовали в классах и жили рядом с дортуарами. В общем, присмотр был постоянный. Однако вопрос о том, чтобы пожаловаться на классную даму (многие из которых откровенно третировали своих воспитанниц) даже не стоял, несмотря на то, что среди девочек были зачастую представительницы из самых высокородных семейств.

  Про классных дам:

  
  «Это была ее прямая наставница, ее гувернантка, женщина, призванная заменить ей отсутствующую мать.
  Конечно, трудно было бы требовать, чтобы каждая из классных дам проникалась пламенной, чисто материнской любовью к двадцати пяти приемным дочерям, — но во всяком случае можно было бы вносить во взаимные отношения и больше душевности, и более сознания известного долга.
  Ни того, ни другого налицо не было.
  Дети прямо-таки ненавидели своих классных дам, классные дамы обижали и угнетали детей, пока те были маленькими, и жестоко платились за это впоследствии, когда эти многострадальные девочки вырастали и, в свою очередь, вымещали на классных дамах все вынесенные им в детстве мучения».
  «Особенно резка и груба была с детьми классная дама Павлова, резкая особа, замечательно некрасивая собой, с грубым, почти мужским голосом и манерами рыночной торговки. Он топала на детей ногами, драла их за уши, бранилась как кухарка и вносила в безотрадную и так уже детскую жизнь целый ад новых терзаний". (Смольный институт).

  Время от времени в институт приезжали члены императорской семьи, и это всегда был маленький праздник. Все воспоминания о таких визитах исключительно положительные. Мария Федоровна всегда была с девочками мила, доброжелательна и дружелюбна, а принц Ольденбургский часто привозил им конфекты (именно в таком написании).

  Тема «обожания» довольно известна. Большинство авторов данного сборника о этом упоминают, но довольно снисходительно, в том смысле, что это была некая условная девичья традиция, но серьезно к ней почти никто не относился.

  Довольно много внимания почти все авторы уделяют выпуску. Ему предшествовали экзамены – сначала в институте, затем публичные, которые мы бы назвали показательными. Последние проходили в присутствии членов императорской семьи, и это было почетно, но не очень волнительно, потому что каждая девочка знала тот один билет, по которому надо будет отвечать во дворце. Хорошая учеба, впрочем, не была надежным критерием для получения шифра. Надо было иметь и приятную внешность. Императрица не любила страшненьких, хоть бы они и были умницы. Ну а финалом всегда был бал и угощение.

  
  

  Итак, подытожим. Что представлял собой институт благородных девиц?

  
  Очень строгий режим и порядки. Никаких шалостей, шума и лишней болтовни.

  Весьма скромное питание. Почти впроголодь, и никаких особых витаминов.

  Довольно бестолковое обучение. Впрочем, то, что было нужно жене и матери приличного дома девочки получали – языки, музыка, танцы и рукоделие. А прочее – и правда, зачем? Если почти сразу после выпуска большинство выходило замуж и забывало свой институт. Становились ли какие-то из них гувернантками? В мемуарах эта тема всплыла только один раз и то мимоходом, причем это воспоминания самого позднего периода (и самого скромного заведения – училища) – начало 20 века. До того, похоже, работа гувернанткой не рассматривалась серьезно даже в виде потенциально возможной деятельности.

  О какой-то крепкой дружбе почти никто не пишет. Если в стенах института девочки еще как-то образовывали кружки и пары, то по выходе расставались навсегда. Никаких ежегодных встреч, как у друзей Пушкина не было.

  Был ли смысл в таком обучении вообще? Ну, для бедных семейств – это возможность сбагрить лишний рот на казенное довольствие и сэкономить на гувернерах. Для девочек-отличниц (если они при этом были хорошенькие!) – возможность получить шифр и стать фрейлиной. Но это не более 10% девочек и практически только в Смольном.

  Если вам интересно чему и как обучали барышень благородных семейств в дореволюционной России, то это издание – предоставит достаточно материала для понимания того, что представляло собой женское образование. Но при этом надо иметь в виду, что это именно подборка мемуаров. Составители оставили читателю удовольствие анализировать, сопоставлять, выуживать любопытные факты и делать обобщения. Иными словами, никакой дополнительной информации (в том числе фотографий, портретов и прочих иллюстраций) этот сборник не предоставляет.

  Для любопытствующих рекомендую другую книгу по той же теме: "Институтки. Воспоминания воспитанниц институтов благородных девиц". Это гораздо более продуманное издание, позволяющее проследить путь развития женского образования до революции. Вот она отличная.

  3

  85