Рецензия на книгу

• 

  valery-varul10 января 2015 г.

  Впечатление.
  Первым у Донны Тартт я прочитал роман «Тайная история». Роман меня поразил. Наслышан был о «Щегле» и ждал его появления в России. Наконец прочитал. Должен сказать, что «Тайной истории» «Щегол», на мой взгляд, не превзошёл. Кроме того, за 2013 – 2014 гг. я прочитал 6 книг о подростках, и тематика мне эта поднадоела. Поэтому первая половина книги мне ничего нового не открыла из их жизни: наркотики, воровство, сексуальная озабоченность, школьные проблемы, неблагополучные семьи.

  Но вторая половина книги (Тео, 17 — 25 лет) действительно достойна самой высокой оценки. Здесь и любовь, и тоска по близким и умершим людям, отношение с криминальным сообществом, т.к. снова появился Борис, и сногсшибательный поворот в истории с картиной Фабрициуса.

  Короче, этот роман о том, как два несчастных ребёнка, два торчка, несмотря ни на что, сохранили в себе лучшие черты характера: любовь и дружбу, совестливость, верность друг другу, готовность отдать жизнь за товарища. Даже голливудский филиал не портит впечатления от книги.

  Несмотря на все недостатки, Тео чертовски обаятелен и вызывает глубокую симпатию — живой представитель современного молодого человека. Что делать, если молодёжь обитает в своей специфической среде…

  Отзыв критика.
  Донна Тартт достигает уровня широкого философского обобщения и открывает такую бездну отчаяния, что выбираться оттуда придется долго. «Щегол» имеет много параллелей с творчеством Достоевского. Но, пожалуй, главное сходство между Тартт и русским классиком в том, что после их книг жить становится гораздо труднее. Впрочем, как это ни парадоксально, только благодаря таким произведениям и можно существовать дальше. (Журнал «Прочтение»).
  

  Цитаты.
  

  
  

  Но мне все равно было одиноко. Мне недоставало Бориса, этого лихого раздолбая: угрюмого, бесшабашного, взрывного, до ужаса безрассудного. Бориса, бледного и одутловатого, с этими его ворованными яблоками и русскими романами, ногтями, сгрызенными до мяса, и волочащимися по пыли шнурками. Бориса, юного алкоголика, со вкусом ругавшегося на четырех языках, который без разрешения хватал у меня еду с тарелки и, напившись, засыпал на полу с таким красным лицом, будто ему надавали пощечин.

  С картиной я чувствовал себя не таким смертным, не таким заурядным. Картина была мне опорой и оправданием, поддержкой и сутью. Краеугольным камнем, на котором держался целый собор. И до чего жутко было узнать, когда она вот так вдруг от меня ускользнула, что моя взрослая жизнь подпитывалась огромной, подспудной, первобытной радостью – убеждением, что вся эта жизнь уравновешена одной тайной, которая в любой момент может ее разметать.

  …никогда картина не вызовет двух одинаковых реакций, а у большинства не вызовет никакой реакции вовсе, но настоящие шедевры, они текучие, они уж сумеют просочиться тебе и в сердце, и в разум с самых разных сторон, совершенно необычным, особенным способом. “Я твой, твой. Я был создан для тебя”.

  Разве есть в жизни что-то, чем нельзя было бы рискнуть? И разве не может что-то хорошее явиться в нашу жизнь с очень черного хода?
  

  
  

  11

  179