Рецензия на книгу

• 

  laonov29 июля 2024 г.

  Приглашение к путешествию (статья plein air)

  Это свободная статья, и я не собираюсь мучить читателя подробным и скучным разбором поэмы: оставим это бородатым академикам.
  Я сосредоточусь на увлекательной истории написания поэмы, и коснусь самой поэмы так прозрачно и нежно, как мне хотелось бы коснуться любимой женщины в разлуке, в моём случае, вполне определённой женщины: смуглого ангела; вот, любимая как бы стоит у окна, мои руки, на её милых и тёплых плечах; каштановые волосы убираю левой рукой в сторону, и тихо целую в шею..
  На её плечах — две тёмных бретельки, словно две ласковые, рифмующиеся строчки. Беру их пальцами и спускаю..
  К её смуглым ногам, синхронно, падают моё сердце и ночная сорочка.

  Эпипсихидион.. необычное слово, правда?
  Похоже на стоп-слово в ролевых играх в сексе ̶у̶ ̶л̶о̶г̶о̶п̶е̶д̶о̶в̶ ̶ или в ссорах влюблённых, иной раз, на уровне чувств и боли, по крайней мере, дающих фору мрачным играм де Сада и Мазоха: если бы раны души на миг стали зримыми, как грозы, в сияющих провалах облаков, похожих на розовые следы от кнута на коже, мы бы со стыдом поняли, что ссора влюблённых — извращение, гораздо более противоестественное и тёмное, нежели.. (цензура).

  Эта маленькая поэма Шелли, с таким неблагозвучным названием, является, быть может, самой нежной и мистической поэмой о любви, в которой женщина — богиня.
  Нет.. не просто богиня, а — мессия, Та самая красота, которая по Достоевскому должна спасти мир.
  Ну а пока, эта красота, в воплощении женщины, спасает мужчин и искусство, светя им путеводной звездой.
  По сути, Шелли написал Евангелие чистой любви, в котором всё расставлено всё гармонично: женщина — богиня, мужчина — апостол Иоанн на своём острове Патмос, пишущий свой вечный Апокалипсис: т.е. о мире, где вечно-женственное будет поругано и низведено до минимума.

  Вероятнее всего, Бодлер, в своём известном стихе — Приглашение к путешествию, вдохновлялся поэмой Шелли.
  Если перевести её название с древнегреческого, то выйдет более чем нежно, фактически, это — душа души, луна - возле нашей души.
  Почти.. сердце сердца.
  А это уже надпись на могиле Шелли: cor cordium.

  Хотя в могиле захоронен лишь прах Шелли.
  Ирония судьбы в том, что сердце Шелли захоронено отдельно, в другой стране: с Мэри Шелли.
  Когда Шелли утонул в бурю на море, его тело сожгли, но друг, бросился к нему и выхватил из огня, сердце Шелли.
  Мэри хранила опалённое сердце любимого Перси у себя на ночном столике, а его кусочек носила на своей груди, беседуя с ним: быть может эти беседы поднимались до неземных высот, ещё не описанных в искусстве, когда Мэри, уже тяжело больная и прикованная к постели, гладила сердце Шелли на своей груди и говорила с ним, в ночи, говорила..
  В идеале, конечно, и на могиле Мэри нужно было написать: соr cordium, а ещё лучше — Эпипсихидион.
  По звучанию, похоже на тайного брата Эндимиона, с не менее романтической и печальной историей..

  Поэма Шелли — закодирована шифром сна, как и поэмы Цветаевой (я бы её сравнил с «Попыткой комнаты»)
  Основа поэмы — история одной платонической любви.. вышедшей из под контроля.
  Есть ли такой термин — платоническая страсть? Не знаю. Цветаевой бы понравилось..
  У неё был томик Перси Шелли, на страницах которого она делала чудесные пометки.
  Мне так представляется рай книголюба: я читаю поэму Шелли на пляже в раю, рядом со мной лежит Марина Цветаева, и моё крыло над нами — похоже на лазоревый зонтик..
  Если бы меня оставили на необитаемом острове, с доступом к библиотекам всего мира, я бы смог доказать, что душа Марины, жила в прошлом, в телах Перси и Мэри Шелли.

  Летом 1820 г, Перси и Мэри переехали в Пизу.
  Так посоветовал врач Перси: у него были расстроены.. разорваны нервы, головные боли были ужасающие (не помогал даже опиум), и бок болел так сильно, что он катался по полу и кричал от боли.
  А по ночам.. к ужасу Мэри, он голым ходил по крышам и читал луне стихи, со слезами на глазах: Шелли был лунатиком.
  Незадолго до этого, у Перси и Мэри, умер сын, что наложило свой отпечаток на их отношения.
  Нет, нежность и любовь остались, но сердца словно бы заосенились.
  Нужна была смена обстановки, покой, солнце и море.

  Сохранилось едва ли не единственное письмо Мэри к Шелли, этой поры, отмеченное мрачным пророчеством:

  
  любимый друг — наш корабль действительно штормит, но люби меня, как ты всегда это делал, и боже сохрани моего ребёнка для меня, и наши враги не будут слишком сильны для нас.

  Однажды вечером, на вилле в Пизе, местный профессор рассказал Мэри и Перси историю юной итальянки (позже Мэри напишет о ней рассказ: The bride of moderr itali).
  Рассказ слегка поддатого профессора походил на пушкинскую сказку: отец был женат вторым браком на молодой и взбалмошной девушке.
  У него было две очаровательных дочери, которых молодая жена упрятала в мрачный монастырь: уж очень они были красивы, особенно старшая — Тереза.
  Вскоре, мачеха прибрала и наследство сестёр.

  Перси, Мэри, и её сводная сестрёнка Клер Клермонт, с воодушевлением откликнулись на трагедию двух сестёр.
  Сначала сестры посещали итальянских сестрёнок в монастыре.
  О своих посещениях и муках сестёр, и о красоте Терезы, они увлечённо рассказывали Перси.
  Вскоре подключился Перси.. и началось.
  Между монастырём и виллой Шелли, завязалась оживлённая переписка: письма летали в ночи, словно мотыльки-лунатики. Много писем.
  Могло показаться — это Перси Шелли совращает монашек, всех, словно лермонтовский Демон.
  Ах, какие это были нежные письма!

  Чета Шелли, сразу же дала Терезе прозвище — Эмилия (под этим именем она и появится в поэме).
  Это отсылка к малоизвестной поэме Боккаччо, нашедшей отражение в первом рассказе о рыцаре, в Кентерберийских рассказах Чосера, о двух друзьях, заключённых в тюрьме: однажды утром они увидели в окошке, сидящую на травке Эмилию, дочку начальника Тюрьмы, и влюбились.
  Далее следует привычная для любви на земле — трагедия, состоящая из смешения крови, слёз и вина, в разных пропорциях, и катарсис в конце.. который нужен быть может лишь ангелам-эстетам, но не изувеченным человеческим сердцам.
  Эмилия обращалась к Мэри так: моя обожаемая сестрёнка!
  К Перси: мой обожаемый Перси!!

  Мэри насторожилась.. она только-только начала справляться с ревностью к своей сводной сестрёнке Клер Клермонт, чем-то напоминавшего смуглого ангела: Шелли любил с ней по вечерам сидеть на крыше и говорить о жизни на далёких звёздах, о поэзии..
  Мэри знала экзальтированную натуру Перси, знала, что он мог воспылать платонической любовью, совершенно невинной, к чудесному стиху Данте, к прекрасному дереву или морю (разлучница голубоглазая!), к мужчине и к женщине.
  Но ревновать к стиху или к дереву, много проще, чем к очаровательной юной девушке, правда?
  К тому же.. Мэри знала ещё одну страсть Перси: он был рыцарем. Необычным: нежной помесью эльфа и Дон Кихота.
  Однажды он спас свою первую жену — Гарриет (ей было 16 лет), похитив её из мрачного замка с драконом (с отцом-тираном).
  И как рыцарь.. точнее, эльф, из сострадания женился

  Через пару лет, Перси также похитил Мэри (те же 16 лет) из её дома с тиранической мачехой (милая Клер Клермонт, увязалась с влюблёнными: позже её ждали удивительные приключения в России.. а ещё позже, эта нежная инфернальница и атеистка, приняла монашество. На её могиле тоже можно было бы написать это таинственное заклинание — Эпипсихидион, которое идеально подходит для влюблённых с разбитым сердцем: Клер, до конца своих дней пронесла любовь к Шелли и пожелала, чтобы её похоронили с платком Перси на своей груди).
  Мэри насторожилась: вопрос времени, когда Перси взбредёт в голову романтически вызволить принцессу из темницы.
  Терезе было 19 лет (перевёрнутые 16!).

  Шелли был очень начитанным.
  В поэме Боккаччо, друзья (или братья? не помню уже), влюблённые в Эмилию, подсыпали в еду охраннику — опиум.
  Шелли, с энтузиазмом ребёнка, стал готовить вместе с Мэри, Клер и Эмилией (Терезой), чудесный план, с ещё более чудесным пирогом.. с опиумом, для монашки-наставницы: после такого лакомства, ей мог явиться сам архангел, и провести сквозь просиявшую стену, несчастную Эмилию.

  Хочется верить, что сам Шелли, в этот миг был бы не под опиумом, иначе бы монастырь был полон порхающих ангелов, похожих на пленных мотыльков.. в сорочках, и Шелли мог бы освободить вовсе не Эмилию: перелезая через забор, и держа в объятиях очаровательную принцессу, он бы заметил у своей груди… седую монашку, ласково его обнимающую за шею: крик Шелли. Вспорхнувшие с ветвей в небеса — вороны.
  И где-то из далёкой кельи, робкий крик Эмилии: Шелли! А как же я?!
  Позже, похожий план Перси вынашивал, когда хотел похитить из монастыря пятилетнюю дочку Клер Клермонт (от Байрона) — Аллегру, но Шелли и Клер опоздали и она умерла.

  Эмилия была тайно влюблена в одного юношу.
  Символично, что такое же имя — Антонио, было и у святого, которому она молилась.
  В своих Дон-кихотских грёзах, Шелли мечтал в духе идеалов тройственной любви Серебряного века (Андрей Белый, Зинаида Гиппиус, Саша Блок; разумеется, я говорю не об их союзе — Зинаида бы нежно вскрикнула от одной мысли об этом; Белый бы лукаво улыбнулся), о том, как он, Мэри, Эмилия и юноша с именем святого, будут жить все вместе и любить друг друга.. пока ангелы не заподозрят что-то неладное.
  Шелли часами пропадал в монастыре (что было довольно странно для атеиста. И если бы не Эмилия.. можно было заподозрить Шелли в том, что он тайно уверовал в бога: на самом деле, Шелли был пантеистом, и его вера во многом перекликается с верой Цветаевой и даже с верой Андрея Платонова), где юная итальянка изливала ему свою душу, на своём быстром, журчащем итальянском, при этом кормя пленную птичку в клетку и сравнивая своё сердце с ней.

  Ревность Мэри росла..
  Эпипсихидион, единственная поэма Перси, не переписанная Мэри от руки.
  Почему? Больно ли это было Мэри переписывать?
  Шелли ещё не завершил поэму, когда узнал, что божественная Эмилия.. вышла замуж за какого-то старого и богатого графа (отец приискал жениха), и уехала за ним куда-то «в глушь, в Саратов».
  Мэри с удовольствием смаковала это в письмах к подругам.
  А Шелли.. был в отчаянии.
  Он вознёс Эмилию на небеса, он сделал из неё новую Беатриче.. и небеса низверглись, завалив всех.
  Шелли стыдился потом своей поэмы..

  Шелли ошибался. По двум причинам: 1) Поэма гениальна. Смешно было бы, если бы Пушкин стыдился стиха «Я помню чудное мгновенье», посвящённого Керн. Разве нам, через века, важно, кем была Керн?
  На этой безумной земле, и мужчина и женщина, и веточка сирени и пыльная былинка, в свой звёздный час, могут стать проводником божественного. Другое дело, пойдёт ли они всей своей судьбой за этим голосом неба в груди.
  Я не знаю, почему Перси и Мэри этого не поняли: порой воспевая сирень, звёзды, цветы, мы смутно понимаем, что они на миг словно бы стали Луной, отразившей божественный лик нашей возлюбленный, и возлюбленной не приходит в голову ревновать к сирени или к звёздам, верно? Так чем отличается красота женщины от красоты звёзд и цветов, даже если это другая женщина, волею судьбы ставшая Той самой луной?
  Я бы так не смог. Но это я. Но Шелли..

  Во вторых, мы толком не знаем, что побудило Эмилию к этому выбору.
  Это могло быть единственным средством к свободе.
  Она могла поссориться со своим юным возлюбленным и.. броситься, как Каренина под поезд (монастырь святой Анны!), в чуждый ей брак с нелюбимым.
  Кроме того, быть может всё гораздо проще — почему бы и нет? — и Эмилия была.. обыкновенным ангелом, который, как и полагается ангелу, пропал, вдохновив Шелли на свой шедевр.
  Я серьёзно. Мы же не знаем как выглядят ангелы, и ещё меньше знаем об их полётах в разных измерениях.
  Возможно, перелётный, смуглый ангел присел отдохнуть, как птица на веточку, на загрустившую судьбу Эмилии именно в тот момент её жизни в монастыре?

  Итак, о чём же поэма?
  Она много выше той истории, на которую опирается.
  Это даже забавно: атеист Шелли, написал одну из самых божественных поэм о любви, поэму о чистой любви и небесах любви, которые.. порой важнее небес рая.
  И в этом плане, Шелли словно бы предвосхитил мысль Цветаевой о том, что есть души, которым может быть равно тесно и на земле и в раю, в человеческой любви, перед которой все так преклоняются почему-то.
  Цветаева однажды записала в дневнике, что у небес — есть свои, тайные небеса, но дерзнуть на них могут немногие: демонизм любви: упасть в небеса, а не с небес.

  Поэма Шелли — как попытка сердца, припомнить вечность, и даже чуть больше, когда душа в нас не была скована, словно смирительной рубашкой — плотью и полом, и мы могли невинно, крылато и светло любить и звезду и цветок и женщину и мужчину и друга и стихи..
  По мысли Шелли, наша плоть, пол, брак — всё тот же «мрачный монастырь», в котором томится наша душа.
  Да, порой она там чудесно поёт и видит гениальные сны.. но всё же, душа там уродуется, как цветок, долгое время прижатый к синеве стекла.

  Бальмонт чудесно перевёл поэму Шелли, и всё же.. её лучше читать на английском, ещё и потому, что она в некоторых местах, словно бы теряет гравитацию слов (даже в оригинале), и образы в ней переходят в стадию какого-то ультрафиолета, в сирень стратосферы.
  Т.е. Шелли как бы желает показать, что для выражения любви в её высшем смысле, равно скупы, нелепы и преступны — и тело и пол, а если точнее — человечность, с её оковами морали: мораль полезна лишь для зверя в нас, но если мы в любви преображаемся в чистую любовь, то мораль, пол, тело, человечность — равно увечат ангела в нас и безмерную любовь, в этом «мире мер».

  И чем на большую любовь отважится человек, тем с большей высоты он рухнет, вместе с музой-икаром: в этом и сокрыта тайна демонизма (это демонизм Врубеля, Платонова, Цветаевой, Шелли), который не имеет ничего общего с привычным для многих демонизмом, ставшего пародией на самого себя.
  В первозданном демонизме, греческом ещё (Даймон, что можно перевести как божественный дух или ангел хранитель; этимологически он близок к слову — гений, и «делить», что важно в смысле космогонии поэмы Шелли: в ней красота мира, которую душа желает любить и обнять единой любовью — друг, любимая, подруга, звёзды, стихи… как бы распяты, как луч, преломлённый о волну), и пол и телесность вообще, «человеческое», в свой звёздный час, в предельном напряжении нежности, могут небесно просиять, перед тем как стать сплошной душой, и этим могут отпугнуть.. любимую человека и не только.
  Боже мой.. я всю свою жизнь нежно спорил с этим стихом Ходасевича:

  
  

  Не верю в красоту земную
  И здешней правды не хочу.
  И ту, которую целую,
  Простому счастью не учу.

  По нежной плоти человечьей
  Мой нож проводит алый жгут:
  Пусть мной целованные плечи
  Опять крылами прорастут!

  Я искренне думал, надеялся до последнего, что Горький прав, и человек — звучит гордо.
  Нет.. это звучит странно и грустно. И человек и человечность.
  Они по своему прекрасны, как и поэзия, пол. Но неполноценны. Этот стих Ходасевича, словно нежный пробник поэмы Шелли.
  По сути, это земная игра слов: пол, человечность, мораль, любовь, бог, человек.
  Всё это неполноценно в земном искривлённом пространстве разума и жизни.
  Мы не знаем, как это будет сиять в ином месте, но тут, на земле — это… всегда грустно и неполноценно, и Шелли словно зовёт нас туда, где не будет этой грустной неполноценности, перед которой почему-то многие жаждут преклониться, по сути, взяв себе за идеал — ущербность.
  Может поэтому век от века на земле повторяется одно и тоже безумие и на уровне политики и религии и любви?

  Но ещё лучше, читать поэму на итальянском (Шелли сам перевёл её на язык Данте, как и некоторые свои поэмы и стихи: для Эмилии..).
  Слава богу, я прекрасно читаю на итальянском. Ни черта не понимаю, но читаю чудесно, да (не дай бог итальянцу услышать! — довольно редкий, волжский диалект итальянского).
  Шелли по своему переработал в поэме стиль Данте — его любовная лирика - и флорентийцев 14 века, с их стилем «Dolce stil nuovo», который во многом опирался на мистицизм святого Франциска Ассизского (прогуливаясь вдали от монастыря, он ласково обращался к природе: брат мой волк — здравствуй! Сестрёнка речка — привет! Жена моя — травка, люблю тебя!
  Ладно, про травку я выдумал. Но так ведь могло быть на самом деле, и никто не называл его развратником: это естественное желание души — обнять любовью всю милую природу, всё человечество, всех милых друзей).
  Для этого сладостного стиля, было характерным обожествление женщины, и беспредельное одухотворение любви.

  Заметьте, не грубое и тоталитарное глумление над плотью ранимой и нежной, и горделивое отмежевание от неё, но одухотворение самого просиявшего вещества мира, как по весне цветёт, невестится - материя.
  Шелли не случайно в поэме приводит этот почти евангельский образ Невесты, когда в чистой любви — сама плоть и мир, становятся душой и цветут.
  Разве плоть грязна? Пошла? Оставим эти мнения пошлякам. Плоть, как раненый бескрылый ангел, нуждается в заботе и нежности, не меньше души.
  Как писал Шелли в письме: для чистых — чисто всё..
  Не случайно, для гения, ребёнка, влюблённого, и пыльная былинка может быть божественной, тогда как другие, гордецы, пройдут мимо неё, наступив на неё, в свои «музеи».

  Ницше говорил, что в подлинной любви, душа — обнимает тело.
  Для Шелли, в подлинном чувстве — любовь обнимает жизнь: выравнивается температура между словами, делами, жизнью и любовью.
  В этом смысле особенно зачаровывает небесная синестезия некоторых строк Шелли, например, где гг, зовя возлюбленную вдаль от Земли, на таинственную звезду Люцифера, звезду-Эдем (как помним, Люцифер, до грехопадения, был ярчайшей и любимой звездой на небе у бога, фактически — той самой Венерой и звездой путеводной).

  
  Берег, и́скрясь и дрожа, волнам
  на поцелуи шлёт ответ — экстаз!

  Т.е. в блаженной звёздной обители, нежно растушёваны границы меж телом и душой, полом и красотой природы: соприкосновение влюблённых в сексе, могут быть не менее нежным и невинным, чем касание ребёнка — мотылька, или касание монашки — ночного цветка.
  Но вместе с тем, нежность природы, окружающая влюблённых, берёт на себя как бы функции ангела (Даймон) и.. пола.
  Фактически, мы видим сексуальность красоты природы, секс ангелов.
  Неужели атеист Шелли, решил вечную тайну и муку пола?
  Пол был крыльями в Эдеме, весной Эдема..
  Поэма Шелли, удивительным образом, как лунатик на карнизе, балансирует на грани ярчайшей сексуальности и почти бесплотной, неземной любви.

  Поэма не случайно начинается с дивного образа: поэт преподносит Эмилии поэму.. овидиево, райски преобразившуюся у её милых ног, став цветами и розами без шипов.
  Келья девушки, словно бы светло зацвела розами..
  Это в 1000 раз нежнее Лермонтовского явления Демона — Тамаре (такое лишь снилось Тамаре).
  И здесь есть любопытный нюанс.
  У Шелли есть стих, посвящённый Эмилии Вивиани: она посылает Шелли цветы… но они влажные, и Шелли мучается сомнением: это слёзы или утренняя роса?
  Поэма Шелли вообще построена на мистицизме отражений: Шелли рвётся спасти Эмилию из заточения, но и Эмилия, как и полагается женщине, спасает мужчину, подобно Эвридике, сходя в склеп его жизни.

  Шелли дивно преображает миф об Орфее и Эвридике, сливая их в одно целое: что мир мужчины без любимой? — Склеп и ад.
  Кто к кому должен сходить? Вопрос в космогонии Шелли, не менее нелепый, чем дилемма: бытие определяет сознание, или наоборот.
  Оба, как лунатики в психиатрической клинике.. ночью посещают друг друга..
  Для Шелли, жизнь человека без любимого, так же неполноценна, ущербна и изувечена, как и для Платонова — жизнь человека без истины: стыдно жить без истины..
  И пускай толпа повторяет с чужих слов, что можно хорошо и счастливо жить и без любимого человека, и без истины, и без бога..
  Но что это за жизнь? Путь к саморазрушению и любви к себе.
  Кстати, вас никогда чуточку не коробило от этих слов? Понятно, можно любить себя в хорошем смысле, и в плохом.
  Но любовь не игра, даже в словах с ней играть нельзя, а мы привыкли. Неужели нельзя чем-то иным заменить термин «люби к себя»?
  На семантическом уровне, за которым часто слепо идёт душа, это путь к катастрофе и эгоизму, к всё тому же примоднённому лозунгу сегодняшних дней: люби себя! Прежде всего — себя!

  Для Шелли, любовь — не менее таинственна чем смерть или полёт к далёкой звезде, населённой удивительной жизнью.
  Поэтому он и зовёт Эмилию.. к далёкой звезде.
  По сути, Шелли в поэме, чуточку умирает в любви, раздевается — до бессмертной души, и обращается уже не столько к Эмилии из плоти, а к её вечной душе.
  Удивительно, что атеист Шелли (ладно, хватит уже его называть атеистом, хотя он сам так любил смущать людей, особенно, когда путешествуя с Мэри по гостиницам, он так подписывался: тогда это было всё равно, что объявить себя демоном. Шелли - пантеист), по своим голубоглазым закоулочкам сердца, снова и снова набредает (как и Платонов) на христианские тропинки, заросшие травкой, но становящиеся от этого словно бы ещё более.. близкими богу.
  Я к тому, что только так и можно любить на земле: умереть, как зерно, для себя, для своих страхов, эгоизмов, сомнений, обид, и родиться заново — для любимой, живя ею, даже больше, чем собой.

  В Пизе, чета Шелли познакомилась с супругами Уильямс: очаровательной Джейн, смуглой, как ангел (она родилась в Индии. Но была англичанкой. Она любила плавать с Шелли на лодке. Он ложился на её милые колени головой, закрывал глаза, от боли, и она ему пела индийские песни, гладила голову.. и боль проходила: у Шелли много стихов о ней).
  Шелли нежно влюбился в обоих..
  Но Джейн, этот смуглый ангел из Индии.. стала последней и самой яркой платонической страстью последних лет жизни Шелли. Быть может, поэма Шелли, во многом относится именно к ней.. а не к Эмилии.

  Однажды, Шелли отплыл с Джейн в море на своей маленькой лодке.
  Бросил вёсла в небо воды, словно уставшие крылья, долго смотрел в тёмную глубину и прошептал, как бы голосом обернувшись на Джейн: давай отправимся — Туда. Откроем все тайны. Лишь ты и я..
  Джейн испугалась. На берегу играли её дети: мальчик и девочка.
  Она улыбнулась и промолвила, желая отвлечь Шелли и не выдать свой страх: Перси, милый.. давай вернёмся? Смотри, уже вечереет. Мэри наверно приготовила чудесный ужин..

  Шелли не просто так называют «нереальным ангелом, бьющим своими крыльями в сияющей пустоте».
  К нему глупо применять земные законы, и ревность Мэри была необоснованной.
  Шелли хотел обнять своей душой весь мир, друзей, природу и милых зверей.. но ему мешало это сделать его тело.
  Не случайно он в конце жизни носил на груди.. кулончик с ядом.
  По своему символично и забавно: он носил на груди — яд, а Мэри, после его смерти: кусочек его опалённого сердца.
  Шелли выстраивает в поэме — космогонию любви,разумеется, закодированную.
  Он — земля. Эмилия — таинственная, почти ларс-фон-триеровская луна, меланхолично приблизившаяся к Земле.
  Мэри — солнце (с мужской точки зрения мне интересно: кем бы хотела быть женщина? Луной, или солнцем, для любимого? Солнце светит ярче.. но оно дальше луны).
  Боже.. Шелли даже нашёл в своём ласковом Эдеме космоса, место для Клер Клермонт (сестрёнка Мэри): она — комета. Фактически, сама себе луна и одинокая Лилит.

  Нет, эти светила не вращаются ни вокруг солнца, ни вокруг земли: это только в нашем мире у планет такие безумные и нелепые траектории, определяющие зачем-то, трагедии любви и дружбы (забавно, что многие даже не задумываются о том, что орбита планет — не линейна и зависит от движения солнца, несущегося как и они, в космическом пространстве с сердцекружительной скоростью: орбита планет похожа на спираль цветения лепестков розы.
  Так же построена и поэма Шелли.
  Когда Шелли обращается к Эмилии, в неком экстазе развоплощения: сестра, супруга. ангел!
  Он словно бы за один миг, переживает века блужданий души по земле в поисках любимой, собирая её отсветы, как цветы.
  Поэт в этих словах как бы расправляет тысячелетние крылья, одновременно растушёвывая и свою телесность, и..словно бы нежно раздевая Мэри, Эмилию, Клер, снимая с них покровы их земной жизни, обнажая их — до бессмертной души: разве не о такой интимности мечтает женщина?

  Поэма прекрасно читается и без расшифровки, но с ней — она более глубока и трагична.
  Например, в конце поэмы, Шелли упоминает «планету того часа», когда «Земля была потрясена бурей».
  Обычный читатель, уловит в этом смутную поэзию, и всё, но на самом деле в этих строчках сокрыта трагедия, это тот же фон-триеровский образ апокалипсиса: это зашифрованный образ самоубийства первой жены Шелли — Гарриет, с которой он когда-то убежал из её дома… на лодке.
  Она бросилась в реку, будучи беременной (не от Шелли), и для Шелли это стало потрясением, во многом, головные боли были связаны с этой трагедией.
  И с Мэри, Перси на маленькой яхте совершил побег.
  И Эмилию.. звал улететь к далёкой звезде, тоже, на яхте.
  Интересно, догадывался ли Шелли, что Эмилия в поэме, это уже давно не та итальянка из плоти и крови в монастыре, а вечно-женственная красота, как в тюрьме, заключённая в нашем мире, в нашей земной любви: её искры, нежно сокрыты-развеяны в душе Мэри, Эмилии, Клер и.. Перси.

  Символично, что вместе с Шелли на той самой яхте «Ариэль», на которой он погиб в бурю, был супруг Джейн (Эдвард) и… совсем ещё юный матрос, Вивиан (19 лет!), в фамилии которого так странно отразилась фамилия Эмилии Вивиани: Шелли отправился к звёздам, на яхте.. как и хотел.
  Кто был этот таинственный матрос? Быть может.. ангел?
  В самом конце поэмы, есть странный образ: Шелли словно бы умирает, становясь.. стихами, и эти стихи, словно бесприютные, неземные птицы, разлетаются по миру, встречая на своём пути — ангелов: Марина, Ванна, Прима.
  Это закодированные имена Мэри Шелли, Джейн и Эдварда.
  Космос Шелли, словно зрачок влюблённого ангела — ночью, расширяется ещё больше: Шелли уже нет в мире, но его душа — в друзьях, в стихах: образ чудесно закругляется: в начале поэмы, как помним, поэт присылает Эмилии — стихи, словно цветы.

  Шелли как-то писал другу, что хотел бы, чтобы эту поэму давали читать только посвящённым — другие не поймут.
  Только лунатики жизни и любви, поймут.
  Я хотел бы.. дать прочитать эту поэму, московскому смуглому ангелу. Самой прекрасной женщине на земле.
  Она поймёт..
  В одном своём романе, мистическом, Набоков писал о том, что души не умирают после смерти человека, а продолжают жить в свете природы, в электричестве: вон тот фонарь в Москве, с чудесными бабочками, может быть Александром Блоком: под ним любят назначать свидания; а вот эта настольная лампа — продолжает Набоков, и моя забывчивая память — изливает свет на мой столик с письмом для любимой, и в этом свете — Шелли..
  Смуглый ангел, пусть эта поэма Шелли, на твоём ночном столике, будет как настольная лампа, освещать твои нежные сны: в этой поэме - моё сердце, бесконечно любящее тебя и думающее о тебе и во сне и наяву, и даже когда меня не станет, я всё равно буду думать о тебе, пусть и красотой строчек Шелли, или своих стихов.
  Просто бери томик Шелли с собой в постель, и иногда с улыбкой думай обо мне.
  Статья, как и жизнь моя, снова плавно переходит в письмо к тебе..
  И я не знаю, читаешь ли ты меня или нет. Мне становится легче, когда я пишу тебе, мой Эпипсихидион..

  
  Портрет Джейн Уильямс.

  
  Эдвард Уильямс, с которым Шелли погиб в море.

  
  Первая жена Шелли - Гарриет Уэстбрук

  
  Клер Клермонт.
  Это единственный портрет Клер, и.. к сожалению, не достоверный.
  Его написала ирландская художница Amelia Curran, нежный друг Шелли: не самое лучшее решение, позировать той, кто тебя ревнует и тайно влюблён в того же в кого и ты.
  Художница накинула на Клер несколько лишних кг.

  
  Портрет Шелли работы Amelia Curran
  Художница, после гибели Шелли, примет монашество.

  
  Монумент, изображающий умершего Шелли на руках у Мэри.
  Любопытно, что он сделан на мотив "Пьеты" Микеланджело.

  
  Я не смог найти иллюстраций к Эпипсихидиону, поэтому решил вставит иллюстрацию к чудесной поэме Шелли - Мимоза (The sensitive plant).
  Она почти не известна в России, к сожалению. Но на неё есть огромное количество прекрасных иллюстраций: Charles Robinson и Laurence Housman.

  50

  9,2K