Рецензия на книгу

• 

  M_Aglaya16 июля 2024 г.

  Письма, стихи. Мемуары. ))
  Про что: автор - звезда эстрадной сцены... в первой половине ХХ века... Актер, поэт, бард... Книга является, так сказать, подведением итогов его жизни.

  Книгу увидела в библиотеке, решила взять, поскольку уловила, что тут помещены письма. Моя тема... )) Сам автор мне был известен скорее абстрактно - то есть, я в курсе, что был такой, но творчеством как-то не интересовалась... Ни песен не слышала, ни фильмы, где он играл, не видела. Мда. Но письма - это, конечно... это всегда интересно... ))

  И вот прочитала. В процессе чтения меня все больше затягивало... )) Ну, первоначально я собиралась ограничиться одними письмами... ну, стихи глянуть... В результате при чтении писем заинтересовала личность автора, впечатление дополнили стихи - интересные и характерные... Не сказать, конечно, что наравне с Цветаевой, Ахматовой, Гумилевым и прочими - но все же принадлежат той же эпохе. Серебряный век, ага. (кстати, вот к Гумилеву автор, возможно, и ближе, чем к остальным - с этой любовью к экзотике и романтике )) ). Ну вот, после этого решила глянуть и мемуары - и тоже прочитала. У автора вполне выразительный и приятный слог. И определенно талант передавать атмосферу эпохи, картины жизни в стране... в странах... несмотря на привходящие сложности - к которым относится прежде всего все та же личность автора. ))

  Итак, что же с этой личностью - говорю исключительно по сложившимся при чтении всего этого материала впечатлениям. Вертинский тут предстает человеком исключительно эгоцентричным, зацикленным на себе. )) Что он и сам вполне откровенно демонстрирует. Это же и зачаровывает читателя (в лице меня, например) - этакое восхитительное чудовище... )) К тому же он действительно талантлив... Мне даже захотелось послушать эти песни в его исполнении - тем более, что при чтении стихов выяснилось, что мне они таки в какой-то степени знакомы... в смысле, две из них я уже до того слышала, правда в исполнении Ободзинского. Про цветущий миндаль и про дни, которые бегут. Благо, сейчас, с интернетом и ютубом это можно вполне легко сделать. Разыскала, послушала. Но нет, все-таки это для меня слишком большой экстрим... )) Как-то эта архаичная манера исполнения, с подчеркнутой манерностью, экзальтированностью мешает и сбивает... Так что - увы. При чтении - воспринимаю прекрасно, при исполнении Ободзинского тоже... а вживую и напрямую - ну не идет. Не хватает мне тут классического музыкального вкуса и образования, смиренно признаю. )) Кстати, сам Вертинский в этом плане был вполне образован - забавно было читать его рассуждения, что вот, зачем такую пургу передают по радио в виде музыки, оболванивают население, а надо передавать настоящее прекрасное... (если бы он послушал, что сейчас передают, он бы скончался на месте, определенно )) ). Я даже разыскала на ютубе и послушала одно из упомянутых им произведений... про которое он так завлекательно и поэтически писал... Но и тут было для меня все глухо - не услышала я там ничего ни особо жуткого, ни особо трагического, образы, которые родились у Вертинского - у меня никак не проявились. Печально, но что поделаешь.

  Ну так вот, несмотря на личность автора - гипнотически или как воздействующую на читателя - это еще и вполне интересный и уникальный материал для ознакомления с указанной эпохой. Именно с ее атмосферой - Вертинский все же не претендует на роль историка. Но вот почувствовать эпоху в каких-то мелочах, деталях... Потому что, если не считать зашкаливающий эгоцентризм, Вертинский тут отличается какой-то редкостной четкостью восприятия и честностью изложения. А может, тут как раз случай, что "не вопреки, а благодаря". В смысле, что он был настолько поглощен собой и своим талантом (а он бесспорно талантлив, тут не поспоришь), что уже ничего не оставалось, чтобы попадать под воздействие тех или иных мифов, картин мира - будь то имперско-монархическая, дореволюционная Россия, белогвардейская и эмигрантская или советская... Вертинский прошел их все, но его всегда занимал только свой собственный миф, вот как-то так.

  Ну, можно еще сказать, что в этом ряду Россия дореволюционная занимает для него особое положение - просто по умолчанию, он же в ней родился, вырос и состоялся, как артист. Ну, и тут еще чувство ностальгии по утраченному, чего уже не возвратить при всем желании... Но зато при выборе между эмиграцией и родиной Вертинский определился сразу и однозначно. )) Опять же, вполне откровенно, в своем духе, он здесь дает понять, что к любого рода идеологиям он абсолютно равнодушен и невосприимчив, но Родина - это другое... Я думаю, мечтать о возвращении он начал довольно быстро. Но путь домой для него затянулся на долгие десятилетия...

  Опять же - интересно, что когда я читала эти заявления (в письмах и интервью), что вот ему непременно нужно вернуться, что он будет прекрасно жить в России, пусть уже и советской... он даже просчитал свои будущие доходы - вот пластинки, вот гастроли - будет миллионером, ага.... я еще подумала, что это товарищ как-то слишком смело рассуждает. )) Но затем, следуя в хронологическом порядке, я еще раз убедилась в той самой способности четко воспринимать окружающую реальность. )) Как ни странно (для меня), но все эти планы действительно сбылись - ну, по крайней мере, гастролям Вертинский посвятил всю оставшуюся жизнь, и прямо в буквальном смысле объехал чуть ли не весь СССР... О чем методически писал в письмах жене и детям. И это тоже уникальный материал - можно слегка прикоснуться, почувствовать атмосферу жизни в послевоенном СССР, когда Вертинский начал свои гастроли. От некоторых описаний натурально волосы встают дыбом - ну, все эти путешествия и выступления в шестидесятиградусный мороз в каких-то сельских клубах... Или в жару и под ливнями на югах... Полагаю, что уж под фанеру Вертинский точно не пел - он бы вообще такой концепции не понял. А ведь он в это время уже старик... Тут невольно, конечно, хочется воскликнуть - что вот, значит, как любимая родина встретила старого артиста, что он вынужден буквально выживать в экстремальной обстановке... чтобы заработать денег на жизнь себе и своим родным... Но потом опять приходит ощущение - нет, по большому счету, деньги тут только предлог - то есть, он, конечно, не отказывался, но прежде всего ему был необходим этот контакт с аудиторией, с поклонниками... Это для него было настолько важно, что он и месяцами жил вдали от семьи, и преодолевал всякие трудности. Тут, собственно, становится понятно и это стремление вернуться. Вертинский просто остро чувствовал свою ненужность, невостребованность за пределами России. Аудитория из числа эмигрантов для него слишком мала и незначительна - да и, как он откровенно замечает, этим зрителям самим не до песен... А тут он может выступать для миллионов! И в письмах Вертинский каждый раз невинно отмечает - о, это был фурор! бешеный успех! Конечно, он забудет все свои клятвы и обещания и проведя какое-то время дома, подпишется на новый обширный гастрольный тур... (тут, опять же, можно сказать, что - при зацикленности автора на себе, это все преувеличено и относится скорее к собственным авторским мечтаниям... но у меня есть подтверждение! )) по странному стечению обстоятельств, я параллельно пробую читать мемуары Гурченко - и там она тоже пишет - о, сам Вертинский приезжал! фурор, успех! )) )

  И умер Вертинский тоже на гастролях - тоже практически на сцене...

  
  
  «Двадцать лет я живу без Родины. Эмиграция – большое и тяжелое наказание…»
  
  «Я не тщеславен. У меня мировое имя, и мне к нему никто и ничего добавить не может».
  
  «Такая яркая, такая неповторимая эпоха… Конец XIX века был таким урожаем талантов! Боже мой! Да любой мальчишка, какой-нибудь художник Фриденсон (искокаинившийся в свое время), какой-нибудь поэт «Санди» (описан у Толстого) были полны таланта, смелости дерзания. Они не выжили… Но немногие выжили от революции. Тем не менее эпоха была насыщена талантами!»
  
  «Я живу в поездке, как в деревне. Ничего не знаю. Сегодня наконец прочел «Правду» с описанием похорон бедного Василия Ивановича //Качалова// и с Борькиной //Б.Ливанова// статьей о нем, кстати, очень неплохой. Эта смерть произвела на меня очень сильное впечатление. Я вспоминаю его последний творческий вечер в ЦДРИ. Помнишь, когда он вышел, вся публика встала? Потом я был у него. Он был грустный и усталый. И больной, как Шаляпин. Уходят мои учителя и кумиры моей юности… Будут ли еще когда-нибудь такие гиганты актеры? Едва ли. Это уходит созвездие актеров до моей эпохи, а следующее уже мое… Да…»
  
  «Когда население поезда узнало, что я еду, - началось массовое паломничество пьяных пассажиров. Меня обнимали, тискали, обслюнивали и чествовали насильно до потери сознания. Под самый конец меня поймали в ресторане молодые летчики и моряки – очень славные ребята, которые с таким обожанием слушали меня, окружив кольцом, и так благодарили меня за то, что я вернулся на родину, и за песни, с которыми они, по их выражению, «с детства не расстаются», и за то, что я стал играть в кино… что это меня как-то утешило, и я подумал, что, в сущности, публика не виновата в том, что я избрал такую профессию, в то время как, если бы я был инженером или банщиком, или, на худой конец, ветеринаром, я бы тихо и скромно ставил клизмы коровам и никто бы меня не знал и не чествовал!»
  
  «Завтра улетаю на Сахалин. Это недели на три. Вернусь сюда, в Хабаровск. И отсюда улечу на Магадан. Таковы пути мои, начертанные Богом. Очевидно, я должен исходить все пути и дороги моей родины, чтобы, выражаясь языком поэта, «глаголом жечь сердца людей». Людей меня слушают тысячи, и слушают, затаив дыхание, но «жгутся» ли их сердца, или нет – я не знаю. Впрочем, у некоторых они долго пылают, и при встрече со мной они выражают мне свои восторги, не давая мне проходу».
  
  «Пою Таганрог, который я отменил вначале, - был болен гриппом. Теперь тут уже два концерта. Но мою беду, концерты в открытом театре – летнем, без крыши. Сукна кулис надуваются, как паруса, и щелкают выстрелами, временами хлещет дождь, а ветер дует прямо в горло мне – он лобовой. Публика сидит, накрывшись плащами и зонтиками. Театр полон, а за стенами еще две тысячи стоячих людей – так, по тысяче человек – слева и справа. Мне кажется, что я пою на эшафоте. Ни один певец в Союзе не стал бы петь в такой ситуации! Но что же делать? Народ! Люди пришли. Ждали меня месяц. Один раз я их уже обманул… Так, дрожа от холода и горя, я заканчиваю концерт. Утешаю себя мыслью о том, что если люди идут меня слушать в такую погоду и не уходят до конца, то я не могу уйти со сцена, как часовой со своего поста».
  
  «Что значит «устал»? От всякого труда устают! А семья у меня большая, деньги нам нужны? Успею отдохнуть… Эх, если бы меня научили отдыхать, мне бы цены не было!»
  
  «Я уже понял, что единственное спасение у нас в труде. Вот за мной приходит машина в 6ч. Вечера, потому что в 9ч. я должен петь. Я уже с пяти часов готов. Я еду, работаю, борюсь за свое право жизни и усталый и измученный возвращаюсь домой. Но это деятельность! Напряженная и трудная. И она дает закономерный отдых. А вот сегодня у меня «выходной» день. И я – несчастный человек! У меня нет никого, с кем бы я мог поговорить, я не умею «отдыхать» - я предоставлен самому себе и своему одиночеству, и что мне делать? Воистину, это «страна труда», и больше ничего! И самое страшное в ней – это отдых!».
  
  «Никогда еще меня так горячо не принимали, как в этот приезд! А настроение публики здесь //в Грузии// далеко не в нашу пользу. Они обижены, по-видимому, здесь наша администрация допустила какие-то ненужные и чрезмерные «меры»… и они этого простить не могут. Но так или иначе – меня это не коснулось. Один грузин сказал мне: «Вы единственный русский артист, которого мы любим и слушаем со слезами на глазах! Потому что все, что вы даете нам, правда!» Вот видишь, друг мой? Надо в искусстве всегда говорить только правду, и тогда тебя никто не тронет – ни люди, ни события, ни даже Время!»
  
  «Нас не надо хвалить и не надо ругать. Я представляю себе нашу театральную жизнь как огромную табельную доску. Если вам понравилось что-либо в нас, подойдите и молча повесьте на гвоздик жетончик. Если нет – не делайте этого. Восхищаться, благодарить и облизывать нас не надо! Это портит нас и раздражает умнейших из нас. Мы святые и преступные, страшные в своем жестоком и непонятном познании того, что не дано другим. Нас не надо трогать руками, как не надо трогать ядовитых змей и богов!»

  50

  768