Рецензия на книгу
Защита Лужина
Владимир Набоков
wondersnow18 июня 2024 г.Мат одинокому королю.
И бродим, бродим мы пустынями,
Средь лунатического сна...«Быстрое дачное лето, состоящее в общем из трёх запахов: сирень, сенокос, сухие листья», – а ещё оно включало в себя шахматы. Странное это дело, конечно, столько игр было после, не сказать что их было много, но были же, однако нет, вот они, неизгладимые воспоминания из детства, их не забыть, на них держится всё: уютные вечера, спокойствие и счастье, смесь звуков – трели соседской канарейки, весело болтающие собаки, щебет юрких ласточек, и игра – на веранде, у окна или на крыльце, и какое трепетное чувство я, помнится, испытывала, когда брала в руки доску, открывала её и начинала расставлять фигуры (мне доверяли!). «Особый, деревянно-рассыпчатый звук», – и внутри что-то замирает... Впрочем, это набоковское, так что ничего удивительного, ибо пусть эта история и отличается от его первых двух книг, его слово узнаваемо, все эти восхитительные и очень живые образы, которые видишь, слышишь – а возможно даже и чувствуешь: «Побежала пушистая рябь по серому птичьему крылу на её шляпе», «Кто-то прикрыл дверь, чтобы музыка не простудилась», «Наступило такое предчувствие счастья, что, казалось, сердце не выдержит», – нет, ну как цепко... И, конечно, шахматное. Оно было везде – в кафельных плитках в ванной комнате, на рассечённой солнечным светом аллее, да даже на пироге, везде, везде квадраты, а значит и фигуры... Главный герой жил шахматами, они были для него всем, и то, как это было передано – именно это, а не сама суть игры, – восхищало. И пугало. Такое не может не пугать. «Мы имеем ходы тихие и ходы сильные».
«Больше всего его поразило то, что с понедельника он будет Лужиным», – тот факт, что история началась с того, что у героя будто бы отобрали его имя... Мать не видела своего ребёнка (не похож на её талантливого родителя, слишком чужой, а тут ещё измена мужа с её родственницей... мир для неё начал блекнуть), отец же мечтал вылепить из него выдуманный образ (белокурый мальчик, задумчивый, красивый... как тот мальчуган, о котором он писал свои книги), и вот этот маленький человек, который и без того был не как все, совсем закрылся, замуровался. Вот бы он занялся музыкой, это ведь так аристократично, продолжит дело своего знаменитого деда! Может и писателем быть, это тоже в какой-то степени красиво – пойти по стопам отца. Ну может и в науку пойти, так и быть... Но – нет. Все родительские мечты были разрушены. Учится плохо, с другими детьми не общается, да он даже на переменах не бегает, это совсем уж возмутительно!.. Разочарование. Обескураживающее, оглушающее. Окончательное. Ну и ладно... Уберечь его от издевательств сверстников? Помочь ему отыскать то, что действительно его заинтересует? Найти к нему подход? А зачем. Мать окончательно погасла, отец основательно погряз в сказочном, а Лужин волею случая отыскал то, что вызвало в нём бурю эмоций, и «что-то в нём освободилось, прояснилось», он обрёл... что? Себя? Нет. Смысл? Тоже нет. Он просто нашёл то, что заполнило внутреннюю пустоту. «Жизнь с поспешным шелестом проходила мимо, и вдруг остановка – заветный квадрат, этюды, дебюты, партии...».
«Что есть в мире, кроме шахмат? Туман, неизвестность, небытие», – шахматы стали для него всем. Вместо них могло было быть что угодно, математика, например, да та же музыка, и всё равно он бы оказался там, где оказался. Вот он уже взрослый, погрузившийся в иллюзорные грёзы, и опять рядом с ним люди, которым нет дела до него, него настоящего. Это и использующий его антрепренер, которому было наплевать на то, что происходит с его подопечным. Это и жена, которая подобрала его из жалости и пыталась его изменить, дабы он смог вести “совершенно нормальный образ жизни”. Но что это такое – совершенно... нормальный... образ жизни? Лужин не знал, но старался соответствовать тому, чего требовала от него супруга. Не играть в шахматы, не думать о них, взяться за что-то другое. Но – это чувство, что он – загнанная в угол доски фигура, которой необходимо защититься... но защититься от чего? Он не понимал. «Каждая пустующая минута лужинской жизни – лазейка для призраков», – и всё начало возвращаться, вот оно, его детство, тут и усадьба, и гимназия, и снова побег, только уже не на чердак... То, как с каким спокойствием он принял решение – «Нужно выпасть из игры», – не могло не вызвать какой-то непередаваемый внутренний ужас. Он ведь ни на секунду не поддался сомнениям. Он сделал последний ход, на сей раз уже окончательный, и то, что именно в этот момент впервые за всё повествование было произнесено его имя... впрочем, поздно. Было слишком поздно. «Никакого Александра Ивановича не было».
«— Лужин, проснитесь! Что с вами? — Реальность?». Задумка с именем зацепила чрезвычайно, да и в принципе здесь хватало таких эпизодов, которые так занятно было подмечать, дыра в кармане пиджака, ходы назад... Что касается самой истории, то после прочтения даже не хотелось рассуждать на тему того, чем были шахматы для героя на самом деле – ловушкой или спасением, потому что дело-то не в них, дело в других людях, ибо от них Лужин пытался защититься, от всех этих окружающих, которые не оставляли его в покое. Вот эти вот мысли его отца на тему будущей повести, мол, не дам вырасти своему мальчику-гению, пусть он умрёт молодым в кровати с шахматной доской, «его смерть будет неизбежна и очень трогательна», говорят о таких людях всё, они не терпят тех, кто чем-то от них отличается, даже если этот кто-то – их родной сын. И тут же – пресные речи о долге. Сам-то отец вспоминал о долге, когда изменял жене с её же троюродной сестрой? Это, видимо, другое... Сюда же относится и семья Лужиной с их фальшивой обстановкой с самоваром и картинами, а чего стоила та гостья, которая фыркала, дескать, тут у вас ужасно, а вот у нас!.. А чего ты тогда ездишь в другие страны и скупаешь там одежду и всё прочее? Опять же, это другое... Нет. На фоне этих лицемеров Лужин казался настоящим, потому что он в отличии от них был собой. Казалось бы, простая же истина: не лезь ты к другим людям, не подгоняй их под себя, уважай их границы. Но нет. Всегда будут лезть. Всегда. «Грусть, грусть, да и только».
«Простирались всё те же шестьдесят четыре квадрата, великая доска».44627