Отзывы о книге Дым
laonov30 мая 2024Память сердца (рецензия andante)
Малоизвестный факт: Стивенсон, при написании «Джекила и Хайда», вдохновлялся.. нет, не только кокаином, но и кое-чем позабористей: Преступлением и наказанием Достоевского. Но в русской литературе есть свой чудовищно-прекрасный «Джекил и Хайд», правда, в эстетическом смысле: роман Тургенева — Дым. В последнее время меня стало умилять, как разные писатели назначают свидания друг другу в своих романах: Набоков — в «Отчаянии» и «Лолите» — Достоевскому, Тургенев в «Дыме» — Достоевскому, Фолкнер в «Притче» — Достоевскому, Мисима в «Золотом храме» — Достоевскому.. Что-то у меня все назначают свидание Достоевскому.. И ведь ко все он приходит! С «кузнецом»…
И как я раньше этого не замечал? Тургенев в этом чудесном романе — иной: он дал волю тёмному началу в себе, политеческому Канте Хондо, это почти танец на грани саморазрушения, знакомое каждому русскому — и не только: есть в этом что-то есенинское, наше русское Канте.. Нужно признать: Тургенев, в запальчивом опьянении гнева говорящий о политике, похож на Толстого, в упоении пишущего свои морализаторские страницы, тома, думая, что пишет что-то гениальное, ради чего стоит бросить литературу, не понимая, что одна его художественная строка, даёт больше света, чем талмуды его морализаторства. Так и Тургенев, говоря о политике, о своей «ненависти» к России, находится на одном уровне с обычным взъерошенным и банальным студентом: все через это проходили в юности.. Тургенев в романе договорился до «если Россия исчезнет с лица мира, этого никто и не заметит». Мысль чудовищно тоталитарная, но многим либералам и тогда и сейчас, она нравится.
Но присмотритесь к Тургеневу.. в этой мысли он похож на Мистера Хайда, но… русского, милого, словно бы пьющего в ночном парке в одиночестве, чокаясь с берёзкой. Такой русский Хайд, словно в рассказе Задорнова, мужик, выпивая на кухне с иностранцем, может ему всю ночь доказывать, какая Россия плохая, и… когда тот радостно согласится — дать ему в лоб. Я перечитываю «Дым» (звучит чудесно, словно я в гостях у Бодлера). При первом прочтении, как и многим русским, мне было не очень приятно читать о том, когда гг — Потугин (альтер эго Тургенева), говоря за всю Россию, глумится над русским народом. Это ужасно не понравилось Тютчеву и Достоевскому. Прочитав «Дым», он в гневе написал по этому поводу в своём Дневнике, а когда встретил Тургенева за границей, посоветовал ему купить телескоп.
- Зачем? — удивился Тургенев
- Что бы из вашего «прекрасного далёка» лучше видеть Россию.
Милый Достоевский, милый Тютчев! Вы ошибались! Я — ошибался!
Страницы Тургенева и любви — чистое блаженство. Похоже на сон женщины о тайне любви.Такие сны могли снится женщине.. в раю: она вспоминает о своей любви, её сладостных муках. В раю ведь нет страданий, и потому женщины бы скрывались во сне, от ангелов, словно в тёмный лес, чтобы предаться воспоминаниям и любви, и белое крыло-лунатик, словно нежный дым, трепетало бы за плечом женщины, уснувшей в цветах.. У романа вообще, акустика сна. Помните тот изумительный момент в конце Онегина, когда Евгений идёт к Татьяне, и перед ним, с ласковым гостеприимством, как может быть только во сне, открываются двери, словно сами собой, так и гг Дыма идёт к своей возлюбленной, и дверь её открыта. Как и в Онегине, бытие любви, изгнанное из быта пошлой и грубой жизни, свершается тайно и лунатически: общаются не столько герои, сколько сны героев, всё самое важное свершается словно на нежно просиявшем горизонте снов.
И как я раньше этого не замечал? Роман — просто весь соткан из любви, и я бы не желал его исправления, даже тех мрачных слов о России, они как раз оттеняют любовь, таинственно превращая всю политику, весь скучный мир — в простой дым, туман на заре, из которого выступают два призрака, вечные изгнанники любви, словно веточка сирени качнулась в тумане возле окна: прошёл под окном не то ангел, не то любимая.. И даже ненависть гг романа — Потугина, к России, это изумительный синестетический сдвиг всё той же любви-ненависти к женщине, ложной ненависти, которая позже осмысливается как боль неразделённой любви, и эту боль нужно на что-то перенаправить, чтобы не сойти с ума: каждый из нас перенаправлял эту боль на разное: на объект любви, на искусство, сны, разорванные письма.. но есть своя прелесть в том, что Потугин перенаправил эту боль — не на предмет, не на женщину, а на огромную Россию, с её тайным светом и инфернальной тьмой, таким образом дав крыльям своей боли и любви, расправиться вполне, стать огромными, как Россия.
Специально пробежался по зарубежным сайтам с отзывами на «Дым». Искал специально плохие отзывы (было много хороших: итальянки, армянки, индианки, говорили, что это один из лучших романов о любви. Милые.. я с вами согласен), но были те дундуки, которые как и я раньше, полагали, что это роман-памфлет. И ведь так его называли и наши русские… чего уж там, дундуки, и в 19 веке, ничегошеньки в нём не поняв. Называть Дым — памфлетом, так же чудовищно, как называть «Рождение Венеры» Боттичелли — батанической зарисовкой. Мне искренне жаль тех людей, и в 19 веке, и сегодняшних либералов и не либералов, которые вычленяют именно этот дым политики из романа, как важнейший, мол, Тургенев наконец-таки бросил вызов обожествлению «крестьянского кафтана» и иного пути России.
Чепуха. Если довериться тональности сна в романе, отдаться ему.. то станет ясно, что мы видим дивный и самый инфернальный апокриф «Онегина». Как и положено законам сна, многое в романе предстаёт в отражённой, обратной перспективе. Например, кроткая невеста Литвинова — Таня, на которой он хочет жениться, но неожиданно встречает свою трагическую любовь юности — Ирину. Ирина — подлинная Пушкинская Татьяна, её лунная и мятущаяся часть, ещё не приручённая и не сдавленная корсетом замужества ложного и пустого «Света», она та самая страстная и кроткая, чуточку не от мира сего, «чужая в кругу семьи», как Татьяна пушкинская, в той же мере, как и Россия — иная, среди семьи европейских народов. И это нормально. Почему то мы Таню Ларину не судим за это, наоборот, а в случае с Россией.. стыдимся почему то, негодуем.
В «Дыме» (звучит идеально), разворачивается почти древнегреческая трагедия Елены Прекрасной и битвы за неё. Роман многомерен, и только на верхнем уровне, по своему прелестном, разворачивается битва за Россию, словно за женщину. Есть что-то по своему забавное в том, что ещё 200 лет назад в России спорили о «загнивающем западе». И Тургенев чудесно, на самом деле, пригвоздил обе спорящие стороны в России, словно Меркуцио в Ромео и Джульетте: чума, чума на оба ваших дома! Герой романа — Потугин, всё верно говорит о лакействе. Но только он говорит не о русском народе, словно Сивилла, вещая в дыму кабака. Это и правда забавно, что сегодняшние либералы, с таким упоением цитирующие некоторые мысли Потугина, не замечают, что Тургенев давно уже описал их пошлое, призрачное и желчное существование вне России, и в этом плане Достоевский на самом деле именно тут близок Тургеневу, когда в своём Дневнике писателя говорит о лакействе наших либералов (может это такое свойство либералов всех стран?) перед «господами» и обожествлённым западом, в той же пошлейшей мере обожествляли «крестьянский кафтан» — идиотические крайности. Лакейство вообще ужасно: и с той и с другой стороны, и перед государством, в квасном патриотизме, и перед западом, да даже перед искусством, религией, высокой идеей..
В этом плане, в Потугине, я случайно для самого себя разглядел изумительную экзистенциальную трагедию, похлеще Гамлета: и опять же, трагедия завязана на любви. Ему не инфернальница Ирина отказала, а другая инфернальница — Россия, и он мучается любовью-ненавистью к ней и всегда рядом с ней… как Рогожин, ждущий в тёмном переулке свою любовь, с ножом: кто сказал что Рогожин не любит Настасью Филипповну? Или что Потугин не любит Россию? Потугин бесконечно далёк от «наших» лакеев-либералов. Потугин всё верно говорит о том, что и на западе есть своя чернуха и гниль, как и в России. Гниль вообще свойственна человеку, вне национальности: чем дальше от бога или прекрасного, тем больше тления. Если перенести одну мысль Потугина на более современные реалии, то ведь по сути, равно ужасны — ужас репрессий в России начала 20 века, когда людей уничтожали как-то стихийно, сумбурно, словно ветер ворочается в вечерней листве и бредит, и цивилизованный немецкий фашизм, уничтожающий людей по точным формулам, попивая за столиком дорогой кофе с видом на газовые камеры. Но преступно было бы сравнивать фашизм и советский режим, как это модно сейчас.
У Достоевского всё это сказано уже давно, об этих нюансах, и потому рассуждения Тургенева на эту тему, по детски наивны. Тут важен нравственный выбор, и даже своё молитвенное молчание, как у Христа в рубище, в пустыне: есть же разница между рубищем поэта, и тлеющей душой убийцы, лжеца, предателя, нравственное рубище которого никто не замечает, за его шелками цивилизации. Так можно было бы оправдать всё: не человек виноват, а жизнь. Этот момент совершенно упускает Тургенев, отдаваясь идее цивилизации, как женщина — целиком, не сознавая даже, что есть на свете что-то выше цивилизации. В этом была основа спора между Достоевским и Тургеневым из-за Дыма (звучит восхитительно).
На известной Пушкинской речи, Тургенев аплодировал Достоевскому стоя, со слезами на глазах, бросившись его обнимать после слов о всемирной отзывчивости русской души: это же прекрасно, не правда ли? Любить все народы, как свою родину. И в этом как раз отличие евангельского космополитизма Достоевского, от того ложного космополитизма, когда человек теряет себя в нём, теряет родину, историю, культуру, и размываются даже понятия чести, совести, пола. Правда, в ту же ночь, Тургенев отошёл от "гипноза" Достоевского и написал другу какое-то мерзкое письмо о нём. Тургенев так и не понял, в отличие от Достоевского, что Россия, по-женски не хочет всецело отдаться западу и цивилизации не потому что горда, или глупа, темна, она просто.. по-Блоковски ждёт Жениха. Цивилизация — это прекрасно, но она не Жених. Вот и всё.
И ведь Тургенев сам всё это написал, но как и положено гению, пишущего в самозабвении, не понял этого. В романе есть дивный момент: Литвинов, в сердце Европы, цивилизации, читает письмо из России, словно из далёкого прошлого, про то, как девушка-крестьянка, брошенная конюхом… ведьмовски его проучила, и тот — зачах, пока его не выходили в монастыре. Литвинов с грустью изумляется: что я читаю? Средневековье какое-то.. К слову, у Тургенева есть малоизвестный и чудесный рассказ на эту тему, мистический и жуткий: Рассказ Отца Сергия.
Дело в том… что преклонившись перед цивилизацией, как пред высшим благом, Потугин и подобные ему не понимают, что, как сказал бы Достоевский — взяли идеалом не устремление человеческой грешной души к небесам, а.. наоборот, низведение небес — к земному. Поставив цивилизацию выше всего, выше даже бога, этим уже предопределена эсхатологическая предопределённость цивилизации и её лакеев: распятие бога, новая смерть бога, но уже в душе: человек — образ и подобие бога, но вне порыва к нему, человек становится «безобразным», теряет образ окончательно, растушёвывается, и от того изумительный современный симптом этого: утрата понятия пола, размытие пола, размытие понятия мама и папа, понятия Родины и чести, души: всё это становится для многих уже смешным и устаревшим. Зато цивилизация..
Если перенести всё это на проблематику романа, то станет понятно, что главные герои находятся перед экзистенциальным, гамлетовским выбором: быть ли в жизни… чему-то высшему, горнему, тайному, что не вмещается в формулы и идеалы цивилизации? Речь идёт о тайне самой любви, которая не прощупывается ни одной формулой. Примирить любовь и цивилизацию? На каком-то этапе.. да. Но нужно понимать: цивилизация — земное, любовь — не от мира сего. Выбор однажды придётся сделать и чем-то пожертвовать. На частном уровне — это легко, но для многих непосильно: пожертвовать карьерой, чем-то ещё земным, прельстительным, ради любви. В глобальном смысле… тут всё понятно. Таким образом, на эсхатологическом плане в романе, за Россию ведётся борьба, словно в конце света, на некую таинственную женщину, душу.
Неужели Потугин, со своим разбитым сердцем не понял, что цивилизация — чудесна, жестока и слепа, как и всякая эволюция, как всякая «земная норма». Наверно, робко догадывался, иначе бы не сказал, что жизнь — комедия, с трагическим концом. Для цивилизации и эволюции, равное благо — вымирание и гибель миллионов существ, война, мор, гибель звёзд и рождение звёзд, гибель бога и рождение бога: всё это скучная и блёсткая, как мошкара у потерянного в ночной траве фонаря, суета становления. Но если… как для Ирины, в мире есть что-то важнее цивилизации (пленившей её, словно гоголевский колдун). Это любовь.. Именно любовь и тёмная тайна любви, сияет в «Дыме», словно солнце бессонных, и не случайно начало романа и конец, так изумительно эсхатологичны: в начале — дым людской, столпотворение людей, облака людей, словно это утро 6 дня творения, когда человек ещё толком не отличим от пейзажа и даже ветра, и в конце романа — дым паровоза, в котором едет наш герой. Удалая Тройка из гоголевских Мёртвых душ — Русь, сменилась паровозом, и любовь неслышно гонится за ней, по траве, словно есенинский жеребёнок, забытый и ненужный в новом, цивилизованном мире.
И что значит тот самый букет гелиотропов возле окна, подаренный незнакомкой, мужчине, как не эстетический символ воскресения? Любовь не умирает, если она была, и память сердца, подобно гелиотропу, молитвенно повернётся к солнцу любви, словно к чуду этого мира, мимо которого однажды прошла, как проходили люди в стихе Гумилёва мимо стены, заросшей поблекшими цветами, не зная, что там сокрыта дверь в рай.
Не понятно, почему так принято говорить о тургеневских девушках: кротких душой, утончённых, ранимых.. У Тургенева — инфернальницы, царствуют в романах не меньше чем у Достоевского. Ирина — из их числа. «Дым» изумительно перекликается с чудесной повестью Тургенева — Вешние воды, но схожая тема о слабом (нет.. не слабом, это ошибочный туман восприятия — зачарованность мужчины) герое и сильной женщине, поднята на горние высоты, где царит тьма и звёздный дым млечного пути. Как и в «Водах», гг мучается амбивалентностью сердечной муки выбора, как и Россия, между телесным и духовным. Трагедия в том, что нет правильного выбора, т.к. и тело в Эдеме было душой: быть может, в сладостно-мучительных снах, Литвинову снилось, как он женится на кроткой и солнечной Тане, а по ночам.. она таинственным образом превращается в лунную инфернальницу Ирину?
В «Вешних водах»,гг. влюблённый в ангела во плоти… незадолго до свадьбы, встречает инфернальницу Марию Полозову (Лилит), и уходит к ней, теряет себя в ней. Примечательно, что Тургенев был первым в русской литературе, кто стал выводить в романах гомосексуалистов. Муж Полозовой в «Вешних водах» — из их числа. В черновиках к «Дыму», Тургенев прямо пишет о «педерастических мотивах» в прошлом мужа нашей инфернальницы Ирины — генерала Ратмирова. В самом романе он очень робко намекнул на это, описывая обучение его в кадетском корпусе.
Если бы ад существовал, и там был бы театр, в котором ставили Онегина, то вышел бы.. роман Тургенева — Дым. Это совершенно инфернальное, эмили-бронтовское переосмысление романа Пушкина. Образ Пушкинской Тани, мучительно и крылато расщеплён на Ирину, живущую с генералом (кто наивно думал, что Таня в Онегине купалась в «свете» и была счастлива с генералом, пускай прочтёт апокриф ада Татьяны от Тургенева), и на кроткую Татьяну, на ком должен был жениться Литвинов. Тургенев гениально показал, как сердце, именно сердце, а не ум, может сходить с ума, что в основе мира лежит эта шизофреничекая мука раздвоенности любви, вообще, раздвоенности мира.
Роман — совершенно спиритуалистичен в своей любовной линии. То, как сама судьба толкает героев друг к другу через года, или как Она и Он влекутся друг к другу через «вёрсты ночи», как лунатики жизни и любви, так не влечётся даже душа прекрасной девушки в плену у колдуна, к любимому, в повести Гоголя: покидая тело, душа является пред любимым своим на другом конце города. Боже.. а какой спиритуалистический секс в том, как Тургенев описывает сопротивление души, судьбы, той страсти, которая пробуждается в главных героях, которую они скрывают о себя, мучают себя не меньше, чем герои Эмили Бронте друг друга, и наконец, обессиленные, отдаются этой вечной и роковой силе любви, отдаются так, как не отдаётся женщина — мужчине, и мужчина — женщине: отдаются всем своим крылатом размахом судьбы, когда светло стираются границы между душой, телом, словом и судьбой и два лунатика на карнизе жизни, всем своим существом приникают друг к другу. Да, это великий роман о лунатиках любви.
Быть может, «Дым», это вообще, самый мистический русский роман 19 века. А если выпить два бокальчика вина перед чтением, то вдохновенный и улыбчивый читатель увидит в таинственном и израненном образе Потугина (всегда рядом с Ириной, как тень, и его разбитое сердце — у её смуглых ног), обыкновенного Демона, почти врубелевского. Это не шутка. Образ чёрта подозрительно часто мелькает в романе, и то, как сам Потугин отвечает на вопрос о существовании чёрта, мог ответить только чёрт, уставший русский чёрт, влюблённый чёрт (по уши, по хвост) бог знает как попавший в Россию (скорее всего родственник карамазовского чёрта. Я бы вообще рассматривал «Дым», как мистический приквел «Бесов» Достоевского; Образ Потугина, не менее загадочен и трагичен, нежели и образ Ставрогина, но при всей рифме образ, разница есть: Потугин не насилует девочку, он благородно заботится о ней и в этом плане он уже похож на лермонтовского ангела (падшего), летевшего по небу полуночи, неся в объятиях младую душу). Господи, какие великие литературоведческие открытия может сделать простая бутылка вина! Внимательный читатель (и чуточку пьяный, да), подметит дивную тональность раздвоенности во всём романе: всё происходит в Баден-Бадене, имя Потугина — Созонт, что с древнегреческого переводится как спаситель, ангел хранитель. Но фамилия то у «ангела» — Потугин: по ту сторону добра и зла.
По ту сторону добра и зла, и любовь в романе: только такой она и должна быть, что бы быть свободной от рока и ущербности жизни. Но герои то не всегда могут угнаться за любовью, вот в чём беда, и пока любовь ждём героев, для неё быть может проходят сотни, тысячи лет… удивлённые сердца, отвлекаясь от пустячных ссор и проблем, замечают, что любовь почему-то умерла. Любовь не умирает, она всегда светит нам, как звезда, которая быть может погасла уже 1000000 лет назад. Тургенев восхитительно прав: любовь — это подлинная совесть этого мира, а всё остальное — дым. И самый мир — дым, перед любовью. И если у Достоевского: если бога нет, то всё позволено, то у Тургенева эта мысль является как бы в своей лунном, сумеречном освещении: если любви не отдаёшься до конца, тогда ты становишься частью дыма, частью бессмысленных и ложных страданий; именно тогда, жизнь позволяет себе всё сделать дымом: и любовь и человека. Дым — как инфернальный и тайный символ романа: фимиам сгоревших сердец, каждение неведомому богу..
В одном эпизоде, Ирина спрашивает Литвинова (имя Ирина — как чудесное эхо фамилии Литвинов: их имена сплетены в любовном томлении, как пальцы влюблённых в ночи):
- А разве.. мужчина, может отдаться любви вполне? Может найти весь мира, в женщине? Не затоскует по прелестям жизни?
Милый Литвинов, ну разве можно писать по-лариновски пронзительное и судьбоносное письмо женщине, и.. говоря о бессмертной любви, взять, и придавить женское сердце словами о прошлой любви, о муках, чести и жертве? Если любишь — сжигается прошлое, и мир, девственный и прекрасный, начинается у смуглых ножек любимой женщины, как и небо новое. Вообще, Тургенев опередил Пруста, с его печеньем Мадлен и воскрешением воспоминания: у Тургенева, запах цветов у ночного окна, воскрешает не лоскуток памяти из детства, а Любовь, которая больше него, больше его настоящего, прошлого и грядущего, она столько огромна, что кажется, крыльям воспоминания тесно в комнате и если бы от их размётанности разбилось окно, это выглядело бы не так уж и фантастически. На самом деле, чисто эстетически, это выполнено изумительно, правда, не все это заметят: письмо Литвинова — это образ светло освещённого входа в пещеру Эвридики (кстати, этот мотив — основной в романе), и Литвинов оглядываясь на прошлую любовь, теряет свою Эвридику навсегда (на самом деле не навсегда, но это другая история).
Так же любопытно отметить, какой изумительной рифмой трагизма, перекликаются романы Дым и Анна Каренина. Дым — это фотографический негатив романа Толстого (который многое из него взял хотя и фыркал на него, мол, там нет поэзии, чистоты. Бедный Толстой.. быть может, это самый поэтичный роман Тургенева, в смысле движения сердец в пространстве, словно бы не замечающих - тел). Представьте себе, что очаровательный, а вовсе не хилый душой и судьбой, Каренин, женат на не менее очаровательной Анне, и вот, литературные парки судьбы что-то нежно путают, выпив вина, и Каренин, а не Анна, встречает на своём пути… прекрасную инфернальницу Иру Вронскую. Как вам? Финал тоже зарифмован чудесно: в одном романе, женщина падает под поезд, в другом — мужчина садится на поезд, но его сердце раздавлено жизнью, несущейся как поезд.
Не у каждого в жизни есть Ирина — образ настоящей Лилит: в каком бы уютном раю счастья или любви мы не были, стоит появиться смуглому ангелу, сверкнув удивительной красоты глазами, чуточку разного цвета, крыла ласточки на заре.. и всё, человеку уже нет места в прошлом раю, он станет скучен и мал, словно и у небес есть свои небеса, куда дерзают проникнуть не многие: отвернувшись от мира и прошлого рая, он пойдёт за ней, хоть на край света, и даже дальше..
Перевернув последнюю страницу романа, я прикрыл глаза и с улыбкой представил, как где-то в тибетском монастыре, рядом со священными свитками, лежит роман Тургенева — Дым. Это совершенный роман о «покровах Майи», покров которой опасно поднимать, если… Одной любви позволено это делать. Настоящей, бессмертной любви, для которой всё — дым, всё сон, и лишь она одна сияет среди звёзд, вне времени и пространства. Она одна — подлинная реальность.
ps.
С переводом «Дыма» на французский, вышла презабавная история, по своему продолжающая тональность романа с выбором России, а-ля Татьяна Ларина: быть или не быть. С кем быть.. Роман «Дым», очень понравился Просперу Мериме (почти в совершенстве знал русский), и он попросил разрешения у Тургенева, перевести его, но сделав композиционные перестановки: это словно был «европейский путь». Тургенев отказался, не желая «ломать» русский роман в угоду европейскому читателю. Тургенев нашёл свой вариант. Либеральный: нашёл русского князя Голицына, всей душой преданного европейским благам цивилизации. Чего же лучше?
Мериме «назначили», как ангела, присматривать за переводом. И вот.. началась адская комедия, то самое, чем по мысли Потугина окончится жизнь и цивилизация (которой он предан, заметим). Как оказалось… Голицын владеет русским похуже Мериме, и печатать роман он будет в католическом журнале (Голицын был католиком; почти по Достоевскому: до того захотел стать европейцем, что перестал быть русским. И по сей день актуальная тема для многих народов). Первые же споры начались по поводу названия: Голицына не устраивал лаконичный и мистический русский «Дым», и он перевёл роман так: Современное русское общество за границей. Тургенев понял, с кем он связался. Такое название подходило бы для серенькой статейки. (Бедные французы и по сей день читают 'Дым' в переводе Голицына).
Стали думать вместе, как бы удобно для европейского уха перевести, свернуть русскую мысль: Неопределённость? Между прошлым и будущим? В открытом море? В тумане.. Тем временем, Мериме со смехом пересказывал в письме своей подруге, баталии с Голицыным: тот разошёлся в своём благочестии и урезывал роман и так и эдак, в тумане скрывались чувства, эпизоды, и главные герои блуждали в странном тумане изнасилованного романа, как герои Ёжика в тумане, робко выкликая — Любовь.. но слышалось словно бы: лошааадкааа! Мериме описывает подруге и вовсе прелестный эпизод. В романе есть тонкий момент: Ирина приходит к любовнику в гостиницу.. На этом глава затуманивается и продолжается так: два часа спустя Литвинов сидел у себя в номере на диване.. Все понимают, что между героями был секс. Голицын благочестиво сократил время на час (злодей!), словно бы стараясь уменьшить грех, хотя бы наполовину, и заменил диван, на котором сидел Литвинов после секса, на комнату: сидел в комнате, как бы в пустоте..(вор! стырил диван..). Было бы забавно, если бы в разных странах в этом моменте перевода, была изящная вольность: в Италии, герои вышли бы из комнаты через 3 часа. В Армении через 4. В Японии через 15 минут. В Индии.. через 12 часов. А может и не вышли бы даже, а умерли там. Зато счастливыми. А за бирюзовой занавеской полуоткрытого окна, мерцали бы два карих мотылька, мерцали так симметрично, словно один мотылёк был непоседливым и ласковым отражением другого мотылька). Такой вот дым перевода..
69 понравилось8,6K- Что бы из вашего «прекрасного далёка» лучше видеть Россию.
Комментарии 21
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
О, Саша! Как интересно! Спасибо за этот факт. И за рецензию "Дыма". Не читала, к сожалению, надо восполнить пробел... После такой рецензии очень интересно!
Прочитала роман, благодаря твоей рецензии. Свое восприятие изложила в своей рецензии. Очень психологически достоверный роман.
Умеешь ты выразить словами
Прочитала твою рецензию и поняла, что совсем мало читала Тургенева и не знаю его практически.
Так и Тургенев, говоря о политике, о своей «ненависти» к России, находится на одном уровне с обычным взъерошенным и банальным студентом: все через это проходили в юности.. Тургенев в романе договорился до «если Россия исчезнет с лица мира, этого никто и не заметит». Мысль чудовищно тоталитарная, но многим либералам и тогда и сейчас, она нравится. (С)
Есть такая мысль, что о чем бы ни писал человек, он пишет о себе. И возникает чувство, что Тургенев пишет о страхе, что если он исчезнет, то никто и не заметит. Но этот страх он не осознает, защиты нашей психики сильны. И он его проецирует на сакральное и потерянное.
Если вглядеться в эту мысль, то за фасадом превосходства - страшное одиночество и отчаянье.
Я сама придерживаюсь немного другого мнения. К примеру, мне кажется, факт того, что в нацистской Германии гибли люди нисколько не умаляет ужасного факта того, что и в Советском союзе огромное количество людей было замучено и уничтожено. Я вот как раз сейчас читаю книгу про физика Матвея Бронштейна. Очень интересная книга. Он был необычайно одарённым человеком, который уже к 30-ти годам достиг неимоверных высот в науке. И продолжал бы развивать науку дальше, если бы его не расстреляли в 1938 году. На тот момент ему было всего 32 года. Огромная потеря. Это если абстрагироваться от того, что уничтожение человека само по себе величайшая трагедия и беда. И таких примеров, увы, слишком много.
Мне очень нравится одно талмудическое высказывание из трактата Бава Батра: «Тот, кто уничтожает одну жизнь всё равно, что уничтожает целый мир. И тот, что спасает одну жизнь всё равно, что спасает весь мир». Ну, примерно такой перевод. Мне кажется, когда дело касается жизни людей, масштабность имеет значение только для статистики.
Так что я respectfully disagree, но понимаю, что люди имеют разные взгляды, и это абсолютно нормально)