Рецензия на книгу

• 

  RomanLina29 мая 2024 г.

  Поделив, умножаю

  Я помню — первый учебник английского, первое самостоятельно переведенное стихотворение. Девятилетняя Лина в недоумении приподнимает бровь. "Да эти англичане и понятия не имеют, что такое стихи".  Потому что рифма на другом языке ещё не ощущается неопытным ухом, а в простом буквальном переводе она могла появиться только чудом.

  Как оказалось, "чудо" — вообще удачное определение для процесса художественного перевода. Потому что зависит он не только от владения иностранным языком (что вроде бы само собой разумеется, хотя и бывает не всегда), но и от богатого словарного запаса в родном языке; умения соблюдать правила; как ни парадоксально — способности эти самые правила нарушать; чувства такта; знания контекста переводимого произведения; отношения к автору и, наконец, таланта. Последний можно развить, если он есть, но проще покинуть профессию, если его нет. Самое печальное — узнать об этом можно только набив множество шишек, а затраченных усилий не вернешь, хоть и невероятно жалко.

  Изначально "Высокое искусство" было маленькой брошюркой, выросшей из вопроса: "Что вы считаете хорошим переводом?".  Немедленный ответ на него был скорее похож на глубокомысленное "Эээ..." —  теории перевода в начале ХХ века все ещё не существовало, и каждый старался в меру своих сил. С годами Чуковский обрастал материалом, главным образом — примерами, на которых ему удалось показать богатое разнообразие проблем, связанных с особенностями перевода конкретных произведений. Прозе и стихам уделено внимания примерно поровну; что ещё подкупает — языком оригинала для них является не только английский, французский и немецкий, но и языки "братских народов", и тот, кто думал, что с близкого украинского переводить легче всего, оказался тысячу раз не прав...

  При всем при этом это определенно не сухой и даже не строго научный текст: читать Чуковского интересно и без глубоких филологических знаний, не ставя целью использовать полученные знания в работе; у меня же чтение шло сравнительно быстрее, чем при прочтении последней чисто художественной книги. Многие сравнивают "Высокое искусство" со "Словом живым и мертвым" — у Норы Галь подход все же более серьезный, примеры конкретнее, стиль жестче. Лично мне было трудно читать "Слово" исключительно ради удовольствия, и это тоже стоит иметь в виду: Галь скорее про hard skills  (владение грамотным русским языком), Чуковский — про soft skills (воспитание чувства языка).

  Также стоит делать поправку на личность автора: Чуковского как человека в тексте много. Честного, эмоционального, язвительного, даже в каком-то смысле ядовитого. В рецензиях это называют недостатком книги, но я искренне недоумеваю: почему нельзя назвать плохой перевод — плохим переводом? Почему читатель, которому и пользоваться получившимся текстом, не может оценивать, насколько адекватным тот получился? Чем услуги по переводу принципиально отличаются от услуг, скажем, архитектора? И там, и там вроде бы творчество. Но в спроектированном неумехой доме нам жить, и кажется, тут компромиссы не допустимы. А если вы, например, впервые познакомились с Шекспиром в переводе Анны Радловой — и потом искренне всю жизнь думаете, что мир сошел с ума, превознося эти зубодробительные, косноязычные вирши, и тем самым лишаете себя огромного пласта культуры?

  Последняя редакция книги появилась за несколько лет до смерти автора; к этому моменту он уже признанный классик, и, на мой взгляд, имеет право на высказывание своего аргументированного "фи". Подчеркну — аргументированного; Корней Иванович не оставит вас в неведении, почему именно он считает приведенный отрывок неидеальным. Более того, если переводчика есть за что похвалить, К.И. непременно это отметит. И это тоже одна из черт его личности, ярко проявляющаяся, например, при знакомстве с его личными дневниками — принятие жизни во всем многообразии её оттенков. Например, обсуждая переводы Диккенса, сделанные Иринархом Введенским, он говорит:

  
  ... никто не станет отрицать у него наличие большого таланта, но это был такой неряшливый и разнузданный (в художественном отношении) талант, что многие страницы его переводов — сплошное издевательство над Диккенсом.

  И правда — переводчик считал себя скорее соавтором писателя: изменял сюжеты, которые ему не нравились; вставлял свои 5 копеек в любую фразу, где, как ему казалось, было мало "словесных вензелей"; часто вообще нес какую-то чушь, связанную с плохим знанием английских идиом. Но внезапно:

  
  И всё же мне милы его переводы. Пусть у него много ошибок, но без него у нас не было бы Диккенса: он единственный из старых переводчиков приблизил нас к его творчеству, окружил нас его атмосферой, заразил нас его темпераментом. Он не понимал его слов, но он понял его самого. .. Положительно, он и сам был Диккенсом — маленьким, косноязычным, но Диккенсом. 

  И в итоге оказывается, что множество новых переводов, сделанных после Введенского, по новым правилам и "с большим уважением", никуда в сравнении с ним не годятся. Вот вроде бы только что ругал — жестко и по делу, но и хвалит — так же от души.

  А если переводчик действительно прыгнул выше головы и создал шедевр — о, поверьте, К.И. и тут молчать не станет. Согласитесь, лучшая реклама:

  
  ... нельзя и представить себе лучший перевод, чем перевод Заболоцкого: поразительно четкая дикция, обусловленная почти магической властью над синтаксисом, свободное дыхание каждой строфы, для которой четыре обязательных рифмы — не обуза, не тягота, как это нередко бывало с другими переводчиками "Витязя", а сильные крылья, придающие стихам перевода динамику подлинника...

  Настолько это красноречиво и вдохновляюще, что я действительно наслаждалась каждым хорошим примером, даже если это стихи. Я уже говорила, что не перевариваю их чисто органически, но тут — когда меня взяли за руку, подвели к лучшим образцам и дали взглянуть на них этими самыми восторженными глазами — я влюбилась тоже. На волне вдохновения попробовала взяться за просто сборник стихов (выбрала Николая Гумилева, одного из двух поэтов, которого я ещё могла читать по собственному желанию),  и не вышло. Растерянно смотрела на страничку со стихотворением и думала: вот мне сейчас все равно, потому что стих неочень, или я настолько нуждаюсь в чужих влюбленных в поэзию глазах? В итоге купила "Воспитание словом" Маршака — теперь пусть Самуил Яковлевич проводит мне "стихотворные экскурсии". 

  Чуковский поднимает множество разных проблем, которые, на первый взгляд, вообще не видны читателям переводов. Например, что же делать с просторечиями? Ну, по идее, надо передавать как есть: в оригинале совершают ошибки ("Облигация или Аблигация?") — переводи с ошибками; путают "умные слова" ("колонизация и канализация") — тоже путай; вставляют собственно народные словечки (какое-нибудь "профинтил денежки")— тоже вставляй. Только вопрос: получит ли читатель перевода те же ощущения, что и читатель подлинника?

  Удивительно, как меняется взгляд на "Одиссею" Гомера, если перевести её истинно народным  словом. Ведь Гомер был кто — простолюдин, пусть и говорит попросту, по-людски. Но глаза на лоб лезут от:

  
  Повздорили князь Атреевич и сват Ахилл...
  Пелеевичу за беду стало...
  Так говорил он, слёзы лиючи,
  И услышала его честна мать.
  "Чадо милое, что плачешь?.."
  Тут Фетида как ухватится за колени его,
  Как вопьётся в него!..
  "Ахти, чадо Зевса Атритона! Так, так-то".

  Что я только прочитала? Былину? Где происходило дело — в Древней Греции и на Руси-матушке? И разве не прав был Жуковский, у которого "Одиссея" льется обычным, литературным языком?

  И эта проблема актуальна с любой стороны — как при переводе на русский, так и при переводах с русского. Как жаргон английских трущоб сопротивляется "русификации", так и богатый словарь Гоголя теряет по пути всю силу своей образности. При попытке осмыслить все это и предложить решение самым простым вариантом кажется не переводить вообще. 

  И Корней Иванович уверенно борется с этой мыслью! Вот, например, перевод #1 — с недостатком в точности перевода, совсем плохой; вот #2 — добуквенно точный, но мертвый стилистически; посмотрим на #3 — какой живой, полностью передающий настроение подлинника, жаль, что взамен переводчику пришлось надобавлять "от себя"... Разочаровались и отчаялись?  И тут вдруг ещё один вариант, возможно, не #4, а #104 — в котором мастерски соблюдены точность, стилистика, звукопись и рифма (если мы о стихах), и кажется, будто и не было никакого перевода, есть только русскоязычный подлинник.

  Ларчик открывается просто — нужен баланс. Не всякое иностранное слово можно однозначно перевести на русский, но обязательно надо передать идею сказанного, пытаясь максимально оставаться верным форме оригинала. И нужна любовь. Нельзя переводить того, кого не понимаешь и не хочешь понять — получится карикатура. (Так во Франции XVIII века переводчик читал подлинник пару раз, а потом писал на ту же тему так, чтобы французскому читателю было приятно. Ибо господствовала идея — ну разве могут дать что-то приличное те, кто живут не в нашей идеальной, высокодуховной, просвещенной стране?) При соблюдении этих условий и получаются шедевры — и Корней Иванович убедительно и последовательно доказывает, что это возможно.

  Казалось бы — простая мысль о "золотой середине", подход, уместный практически везде, где есть о чем спорить. Чуковский в своей книге лишь показывает, как происходят перегибы, к чему приводят отступления от этой мысли, помогает увидеть на тысяче примеров — потому что любую теорию стоит подкрепить практикой. И он вполне уверен, что он только глашатай для этого подхода, тот, кто передает знания следующим поколениям переводчиков, потому что нынешнее точно этот принцип усвоило:

  
  Если бы мне предложили назвать перевод, окончательно, раз навсегда посрамивший зловредную теорию буквализма, я, конечно, назвал бы перевод "Дон Жуана" Байрона, исполненный Татьяной Гнедич. 

  Пришедший на смену скучному переводу П.А. Козлова и механически точному переводу Георгия Шенгели, этот перевод показал всю яркость и силу, восхищавшую в оригинале других художников слова.

  
  К удивлению русских читателей, вдруг оказалось, что "Дон Жуан" — это вовсе не скопление бесчисленных рифмованных ребусов, которые никому не интересно отгадывать, но кристаллически ясное произведение искусства... 

  Как думаете, был ли он прав, говоря, что новые переводы никогда не будут тупым переносом латиницы в кириллицу? И да, и нет: муки творчества вечны, и спор буквалистов со сторонниками более свободного перевода продолжается до сих пор. Я наткнулась на него в журнале для переводчиков "Мосты" (3 (15) 2007), где просто хотела ознакомиться с полным вариантом статьи, на которую ссылался К.И. Самое смешное, что работы Чуковского и "Высокое искусство" в частности  до сих пор являются одними из аргументов сторонников свободного перевода. Не зря все это было, Корней Иванович, ох не зря, но и дело ваше ещё не завершено...

  А ведь тогда, в 60-х годах прошлого века, Чуковский был уверен — стандарты перевода будут развиваться.

  
  Поэтому — скажу от себя — вы никак не можете предугадать, что будет считаться точным переводом в 1980 или в 2003 году. Каждая эпоха создает свое представление о том, что такое точный перевод. 

  В его тексте постоянно присутствует некий "современный советский читатель", который не потерпит самоуправства, господствовавшего в переводах ранее. А уж каким привередливым должен быть читатель нового тысячелетия! Тем более что

  
  ... перевод можно поручить электронной машине, от которой, конечно, никто и не требует, чтобы она передала поэтическое очарование подлинника. Да и машина, я думаю, лет через пять настолько усовершенствуется, что будет переводить куда лучше.

  Вот мы в эпохе Chat GPT, а переводческий воз и ныне там — от личности переводчика, а уж тем более от ошибок пока что никуда не скрыться. Например, сравнение переводов Агаты Кристи, выполненных в  90-х и сравнительно недавно, в 2010-х, показало: вроде бы с годами все больше уважения, чуть больше точности, но что-то да обязательно выпадет — передача стилистических особенностей оригинала или, как ни печально, знание русского языка. Ну и портреты переводчиков можно нарисовать крупными мазками, а это все же последнее, что я хочу видеть, читая Агату Кристи. С некоторыми детскими книгами ещё хуже — я провела пол дня, копаясь в отделе букинистики, только бы вернуться к переводу 90-х (надеюсь, полыхание моей души выльется в отдельный текст, как только я получу желанные книги на руки).

  Кстати о детстве. "Высокое искусство" еще и содержит, например, вот такие "портреты эпохи":

  
  Когда-то довольно давно я увидел в Художественном театре комедию Мольера «Тартюф» в переводе неизвестного поэта.
  
  Но после первых же строк на меня повеяло чем-то давнишним, знакомым, памятным мне с самого раннего детства. По этому переводу лет восемьдесят тому назад, когда мне было лет пять или шесть, я играл «Тартюфа» вместе со своей старшей сестрой. Во всей этой пьесе я, конечно, ценил главным образом то, что Оргон прячется под столом, прикрывается скатертью и потом внезапно выскакивает и набрасывается на злодея Тартюфа. Я был уверен, что именно в этом заключается все содержание пьесы. Выскакивая из-под стола, я всякий раз говорил:
  
  Ну, признаюсь, изрядный негодяй!
  И кто поверил бы тому, что я услышал?
  
  А сестра говорила мне в рифму:
  
  Мой друг, ты слишком рано вышел,
  Скорей опять туда же полезай, —
  И жди конца: из-за одних догадок
  Нельзя беситься так! Взгляни: ты сам не свой!
  
  «Как может человек быть нечестив и гадок!» — восклицал я, бессознательно радуясь звонкой патетической рифме и потрясая с большим удовольствием шестилетним своим кулаком.
  
  И потом набрасывался на Тартюфа, хватал его за штаны и кричал:
  
  Ах, праведник! Так вот на что направил ты
  Свои безгрешные мечты!

  Шестилетний ребенок, наизусть читающий Мольера в качестве детской игры... Настолько нелепым кажется это с точки зрения сегодняшней, и я не могу натянуть эту картинку ни на собственное детство (а я с успехом читала самостоятельно с 4-летнего возраста и искренне гордилась своей личной библиотекой), ни на детство сестры (которая с неохотой берет даже книжки с картинками и юмором, предпочитая аудио-визуальный контент).

  А многие ли вообще вспоминают, что существуют какие-то узбекские поэты? Что "Манас" — не просто слово, которым, например, у нас в университете называли свои объединения какие-то иностранные студенты, а киргизский фольклорный эпос? Что для понимания стихов Шевченко, оказывается, недостаточно знания русского?  Сейчас такие вещи не на слуху. Но читая Чуковского, понимаешь, насколько труд переводчиков способствовал объединению страны. Разделив друг с другом сокровища национальных культур, тем самым приумножали общее культурное богатство.

  Куда все это делось? И почему так быстро забылось? А ведь этот опыт оказывается невероятно полезным, когда речь заходит о передаче культурных особенностей:

  
  ... советские переводчики <в сравнении с переводчиками более ранних периодов> отличаются повышенной чуткостью к национальному стилю переводимых поэтов. Они прекрасно сознают свою задачу: средствами своего языка, своей поэтической речи воссоздать своеобразную стилистику подлинника, свято сохранив присущий ему национально-бытовой колорит.

  Например, обратимся к "Йеллоуфейс" Ребекки Куанг. Мне не раз встречалось, что книга — шедевр. Если читать её в оригинале. Русскоязычный читатель не может полностью погрузиться в историю, застревая на всяких клёцках-пельменях (китайских, ага) — настолько, что появилась  информация о новом переводе. Почти сразу после издания первого! Просто интересно: читал ли Александр Шабрин (автор перевода) "Высокое искусство"? Куда смотрел редактор? Научит ли эта история кого-нибудь чему-нибудь?

  Недавно в рекомендациях мне попалась статья с довольно провокационным названием: "Почему нет смысла сегодня учить английский". И это в то время, когда одна половина реклам — про изучение программирования (где английский — рабочий язык), а вторая — про непосредственно языковые школы...  Автор, объехав полмира, утверждал — 1) англоговорящие не встречаются на каждом шагу; 2) все необходимое можно объяснить на пальцах; 3) со всем, что не получилось сказать жестами, поможет переводчик в телефоне. И на первый взгляд вроде бы и придраться не к чему, но в комментариях — вежливо и не совсем — автору очень ответственно пытались объяснить его неправоту...

  Оставим в стороне, что автор статьи отчаялся уже на этапе алфавита, а потому решил обесценить знание, только бы не признаваться в неудаче. И тот факт, что лишил себя возможности быстрее воспринимать информацию непосредственно про страны, в которых бывал — ведь иногда текстов на русском просто не существует, а с английским в этом смысле гораздо проще. Сосредоточимся на том, почему автору захотелось побывать в этом самом "полмира". На мой взгляд, интерес к другим культурам невозможен без знакомства с этими культурами, а с чего бы и начинать, как не с книг? Которые кто-то у нас, в России, должен был прочитать в оригинале, загореться ими, перевести на великий и могучий, чтобы потом с ними ознакомились и все остальные, и, загоревшись в свою очередь, начать искать другие способы приобщения к этой культуре. Так что без переводчиков здесь никуда — и особенно без хороших переводчиков.

  После прочтения "Высокого искусства" в душе, как от камешка, брошенного в воду, расходятся круги очень разных, но вдохновляющих мыслей. Возникает желание учить языки — от понимания, что читая переводы, мы знакомимся не с тем или иным N.N., а с тем, как отражается этот N.N. в глазах какого-нибудь русского M.M.; и большая удача, если этот M.M. был и талантлив, и вежлив к автору. Возникает желание переводить самостоятельно — вдруг то, что ты сделаешь, станет тем самым "прозрачным стеклом", сквозь которое оригинал будет виден ярче всего? Возникает желание как минимум говорить о переводах — потому что приходит осознание: переводчики, их создающие, не машины, не ремесленники, а творцы,  и переведенный текст становится по-своему самостоятельным произведением...

  И это только то, что про переводы непосредственно. Но и это не все.

  Невозможно не заразиться любопытством Корнея Ивановича, любовью к жизни, не поражаться высокой эрудированности, планке которой хочется соответствовать тоже. Читая, понимаешь, как изменился мир. Вот только в середине прошлого века Чуковский говорит о "рязанском или костромском колорите", а есть ли он теперь? Мои бабушки, например (одна — сибирячка, другая — жительница Урала), говорят примерно одинаково; а из того, что на слуху, вспоминаются только войны между "мультифорой" и "файликом" или "бордюром" и "поребриком". С удивлением узнаёшь, что первый справочник по английской фразеологии появился только в 1932 году — и как без него справлялись переводчики раньше?! И это ещё популярный английский — при попытке найти книгу с корейскими фразеологизмами попадаются либо статьи про отдельные выражения у различных языковых школ, либо книга, вышедшая в 2014 году. Забытое детское ощущение, что мир велик и неисследован, возвращается, и в каком-то смысле становится интереснее жить.

  Спасибо за ваш труд, Корней Иванович. Как всегда — блестяще.

  54

  443