Рецензия на книгу
Белый олеандр
Джанет Фитч
bezkonechno6 ноября 2014 г.«Как же хрупки эти связи — между матерью и ребенком, между друзьями и членами семьи — связи, которые кажутся вечными. Все, все можно потерять, гораздо быстрее и проще, чем кажется.»Когда ребенок чувствует себя неподъемным грузом для родителя — это вина родителя; когда дочка чувствует себя неким звеном, тащащим вниз любимую, независимую маму — это вина мамы. «Если бы не я…» — такая мысль все чаще преследовала Астрид, которая свято верила, что ее мама — узник ситуации, где груз — это она сама, дочка. В этом виновата Ингрид — болезненно независимая женщина, женщина, искренне счищающая себя центром Вселенной и тонко реагирующая обстоятельства, исключающие эгоцентризм.
«Мать никогда не верила ни в кого, кроме себя, ни в Божественный закон, ни в моральные принципы. Она считает, что может судить все на свете, даже приговорить человека к смерти, просто потому что таково ее желание. Она даже не искала оправданий тому, кого карала. Совесть не мучила ее. «Служить я не буду»В их маленьком мире мама Ингрид была божеством, фигурой планетарного масштаба, с которой нужно сдувать пылинки, дабы гармония не нарушилась, Астрид старалась оберегать, по-детски ловя хоть маленький контакт с этой неподступной женщиной, своей матерью. Девочка всегда чувствовала себя грузом, грузом на руках бедной мамочки, которая не может вести полноценную жизнь, будучи по-настоящему свободной, ведь только представить, как существуют женщины, подобные матери, если у них нет камня, тянущего на дно!
Самое печальное в подобных ситуациях, что роли раздаются взрослым человеком, который умнее, мудрее и осознаннее девочки-подростка. Ингрид самостоятельно возвела себя на пьедестал, заставляя всех вокруг принимать ее именно богиней, за обиду которой можно поплатиться слишком дорого…
Ингрид и Астрид никогда не были обычной семьей, хоть Астрид этого желала больше всего на свете, многие мамины качества и восхищали девочку, и бросали ее в дрожь. Поэтому, как только в их жизни появился Барри, и впервые в жизни Ингрид не стала противиться отношениям, дочка старалась не мешаться, воспринимая это как шанс стать настоящей семьей, где существует стабильность — качество, чуждое матери. Это было не сводничество и даже не подростковое желание обрести отца — это было желание остановить маму. Она старалась любой ценой не нарушить зарождающийся мир, будто наличие гармонии зависело от четырнадцатилетней дочери… Вместо семьи, Астрид получила месть с названием красивого цветка — белого олеандра: месть, которая была нужна только обиженной женщине, месть, в которой Астрид чувствовала себя соучастницей, месть, отобравшая одну человеческую жизнь и покалечившая другую...
«Вот она, жизнь, которую мне предстоит жить, — никто не связан друг с другом, люди цепляются за кого-то, как за камень в прибое, но их тут же смывает. И меня может смыть, пока я расту.»
«Когда мы поедем домой?» — спрашивала я мать. «У нас нет дома, — отвечала она. — Твой дом — это я».Мать приняла собственное заключение столь красиво и гордо, как нечто само собой разумеющееся, как некий способ испытать себя, познать себя и не сдаться, не подчинится. В этот же самый момент Астрид потеряла все то немногое, что имела в своей жизни — дом. Теперь единственным выходом была приемная семья, а это жизнь сироты при живой матери; это чувство вины, о том, чего девочка не сделала, кого не спасла, не предупредила, зная о страшном плане мамы и ее одержимости; это надежда, что мир, который уже рушится и который никогда не был прочным, устоит.
«Своим молчанием я осудила ее, я лишила оправдания нас обеих.»Потерять в четырнадцать лет семью (какой бы она не была) и дом — не так просто, потому что это возраст, когда формируются главные ценности и когда любому ребенку важна опека, внимание, хотя бы просто присутствие матери, что не даст в обиду, это безопасность — одна из базовых ценностей в жизни любого человека. А если мама — это еще и дом? Значит в момент очередного маминого триумфа Астрид потеряла все, а с этим не так просто жить дальше.
«У меня не было любимого и нелюбимого. Я ела все, что давали, носила любую одежду, спала, где велели, сидела, где указывали.»Сознательно или подсознательно Ингрид сформировала в своей дочери определенную личность с набором реакций на внешние ситуации, их зачатки кроются именно в жизни Астрид с матерью. Как и любой ребенок, Астрид стремилась быть дочерью своей матери и как прежде хотела внимания с ее стороны, которого не дополучила в детстве. Мать обучала ее независимости и тем ценностям, которых придерживалась, не понимая, что Астрид нуждалась в первую очередь в заботе, а к независимости пришла бы и сама. Правда, тут вообще тяжелая история. Мама давила собственной независимостью всю жизнь, а, когда попала в тюрьму, пыталась воспитать качество в Астрид, но как же сложно стать авторитетом, объяснить, научить после той пропасти, которую Ингрид собственноручно развергла между ними очень давно. Как же сложно спустя четырнадцать лет стать мамой или хотя бы наладить контакт!
И все же, с одной стороны новая жизнь — это шанс увидеть другие будни, хоть и с чужими людьми, но вопрос в том, с чем ты приходишь, начинаешь ли ты по-новому или с уже приобретенными (не всегда подходящими для другой жизни) качествами, которые ну никак не могут изменить вектор существования к лучшему. Не мама научит Астрид выживать — этому приходилось учиться в каждой новой семье; не мама покажет Астрид, как быть любимой и не мама будет рядом, когда дочку отвергнут очередные чужие люди. Чем Астрид была обязана матери: вечное чувство вины по всем поводам; постоянное желание нацепить на себя боль, отвергая красоту; ощущением, что мама всегда забирала себе все самое лучшее от жизни, оставляя дочери роль вечной обузы; и наконец самое главное — Ингрид не научила Астрид избегать определенных ошибок, предсказывать их, не особо разъясняя подростку фундаментальные истины и показывая совсем другой пример. Астрид в жизни видела и знала уже больше, нежели могло показаться, а все из-за своей матери, и в этом опыте, наверно, все же есть некий плюс, однако, стòит ли того?
«Тоска чередовалась с горячими уколами стыда. В четырнадцать лет я уже успела разбить то, что никогда не сумею склеить. Так мне и надо.»
Есть люди, которым всегда улыбается удача. Ингрид даже в заточении наслаждась тем, насколько успешно не сдается: в довесок к титулу художника она достигла небывалых успехов на литературном поприще, заслужив чуть не всемирную славу в глазах абсолютно чужих людей.
«Теперь моим предназначением опять было делить с ней ее триумфы, вторить ее насмешкам над несчастными обожателями — я была нечто среднее между карманным зеркальцем и камерной аудиторией. Мне стало вдруг ясно, что теперешняя моя жизнь очень удобна для нее — надежное прозябание»Сильная женщина не прекращая выписывала сценарий жизни дочери, даже сидя за решеткой, где основным влиянием были слова, написанные на бумаге.
«[…]нечитанные письма матери, струящиеся ложью, искореженные и торчащие острыми углами, как обломки большого корабля, которые море выносит на берег спустя годы после катастрофы. Всё, хватит с меня слов.»Время идет, Астрид стремиться избавиться от маминой навязчивости, ощущая себя ни кем иным, как куклой в хозяйских руках. И тут наступает противоречие: с одной стороны, она всегда будет дочерью своей мамы, а с другой — у нее наконец-то есть шанс сбежать от влияния женщины, которая всегда жила только собою. Первый камень преткновения — как раз кровные узы и почти физическая невозможность избежать участи мамы в судьбе дочери, а второй — неумелость измениться правильно, без лишней боли и ошибок. Для этого у Астрид не было мамы, которая подскажет и поможет. У нее есть мама, которая разрушает все вокруг, может быть, в порывах ревности к тому хорошему, что только замелькало в жизни Астрид, или от внутреннего чувства вины, что она должна была подарить дочке определенные, проживать вместе с ней трудности,или просто по давней привычке. О тюрьму рушится мир, все привязанности. Астрид привыкает, а мама разбивает, проецирует дочь на себя, не понимая, что Астрид ненавидит мамин мир, потому что чувствует себя в нем обузой, и даже правильные наставления, что присутствовали в письмах пролетели мимо, потому что мама не была подругой и потому, что мама – причина появления черт, которые надо бы искоренить. И тут все очевидно: боязнь разрушенных домой с детства и увлечение шахматами, где ходы расписаны, а правила достаточно статичны — это поиск стабильности; а что касается отсутствия личных привязанностей к первому, кто проявит заботу — это вобще аксиома, ведь зачастую недолюбленные дети поступают ровно наоброт. Тем более, что на протяжении всей жизни Астрид видела одну и ту же картину – везде главным оказывается мужчина, в каждой семье мужчина оказывался главнее чужого ребенка — на минуточку, то же самое было и с родной матерью, понятно, что Астрид будет поступать вопреки, как делают это протестующие подростки.
Ингрид вырастила в дочери огромнейшее количество разных стимулов для того, чтобы она была такой, какой есть, для того, чтобы строила вокруг себя кирпичные стены: специально выбирала из лучшего — худшее, ведь другого просто недостойна; думала о том, как она снова не спасла свой лучший мир, о чем промолчала. Астрид не допускала, что это вина щедро взрощенных качеств, а не ее собственная, и теперь, благодаря матери, ей нужно снова перекроить свою натуру, "возвратив" все прошлое, и одновременно найти себя.
Ингрид тем временем развлекается, руша все вокруг, желая оставаться для дочери той же, проповедующей истину, не понимая, что она итак — мама, не умея быть мамой и не желая подчиняться каким-то жизненным проблемам, пусть даже они касаются того, чтобы научиться быть подругой дочке, не ревнуя к чужим женщинам родную кровь. В первом и последнем искреннем разговоре Астрид должна услышать оправдание всей их жизни и понять эту горькую правду или…
«Вот мое наследство — навык сбрасывать прошлую жизнь, словно змеиную кожу, изобретать новую правду для каждой новой страницы, нравственная амнезия.»51350