Рецензия на книгу
Куликово поле
Иван Шмелев
ViktoriyaBradulova19 марта 2024 г.Душа ваша должна болеть – о России.
Шмелёв пишет легко и душевно, такой золотой вкусный у него язык, а главное, что привлекает в его прозе – понимание какой-то глубинной сущности России, сути характера русского человека, «нетленной красоты его души». Рассказ «Куликово поле» отличается от остальных его произведений. Здесь мало Шмелёва-писателя, больше Шмелёва-православного философа. Шмелёв воспринимает Россию после 1917 года, как некую темную разрушительную силу, оружие которой ложь и страх.
Свет и тьма...
Русское воинство на поле Куликовом и войско Мамая...
Сергиев Посад и Загорск...
Великая Димитриевская суббота, день поминовения убиенных на Куликовом поле (7 ноября/26 октября по старому стилю) и Праздник Октябрьской революции...
Ангелы и демоны. Мир святости и мир абсурда...
Но как Куликово поле есть великая победа русских, так и окаянным дням противостоит в «Куликовом поле» духовная культура России... И древний крест с Куликова поля является Святым Благовестием и символом надежды спасения нашей многострадальной страны...
Бывший следователь-психолог, Сергей Николаевич, рассказывает об одной «странной истории», случившейся с ним, и изменившей его полностью.
История эта произошла в 1926-ом.
Волею судеб, Сергей Николаевич, встретился с крестьянином, Василием Суховым, которому в своё время помог, и который служил лесным объездчиком в Тульской губернии, вблизи Куликова поля. И поведал ему старый знакомый один странный случай, приключившийся с ним в октябре, в Димитриевскую субботу, которая установлена в поминовение убиенных на Куликовом поле, на дороге рядом с этим самым полем.
Р-раз, и вдруг конь внезапно остановился, ужи насторожил, храпит. Василий слез с коня и вдруг увидел прямо под копытами старинный крест. «Помене четверти, с ушком, – наперсный; накось – ясный рубец, и погнуто в этом месте: секануло, может, татарской саблей».
Василий обрадовался и огорчился одновременно. Где же крест святой хранить, времена нынче страшные и мутные, ещё кто прознает, донесёт, а ему двух внучат кормить...
И вдруг он видит на дороге странника.
Странного странника.
«По виду, из духовных, седая бородка, окладиком, ликом суховат, росту хорошего, не согбен, походка легкая, посошком меряет привычно, смотрит с приятностью. Возликовало сердце, «будто самого родного встретил».
Странник, как будто мысли его читал. «Не волнуйся, - сказал, - чадо, Крест Господень – знамение Спасения, доставлю бывшему твоему барину в Сергиев Посад, где он сейчас проживает, поскольку сам туда направляюсь».
Сам Сергей Николаевич, опасаясь ареста, скрывался в Туле вместе с дочерью. «Учил грамоте оружейников, помогал чертежникам завода, торговал на базаре картузами, клеил гармоньи».
Дочь Надежда давала уроки музыки новой знати. Жены новых представителей власти «желали выигрывать на верти-пьяных разные польки и романцы», благо конфискованного у «врагов народа» инструмента было завались.
Имя одной ученицы Нади было – Клеопатра! Была она злобной, чванливой и недалёкой супругой некоего чина ВЧК. Однажды она проболталась, что чекисты знают всё про её папеньку, но не арестуют, а предложат работать на них.
Сергей Николаевич в панике, принимает решение ехать в Москву, там «большая вода укроет». Но как уехать без документов? Вдруг на вокзале он случайно встречает своего бывшего коллегу, и который, будучи обласканным новой властью, выписывает ему заветный проездной документ. Счастливый случай...
В Москве Сергей Николаевич устроился достаточно удачно. Работа в архиве позволяла ему побывать в подмосковных городах. И опять «волею судеб» он приезжает в Загорск, или переименованный так Сергиев Посад.
Видит «солнечно-розовую Лавру», «поруганная, плененная, светилась она – нетленная».
Его вдруг потянуло в тихие улочки Посада. Он бродил по безлюдным улочками и «в грусти бесцельного блужданья нашел отраду – не поискать ли Среднева?». Того самого барина, которому Василий передал крест, найденный на Куликовом поле, чтобы узнать донес ли ему старец крест...
Спросил адрес у почтенного человека в золотых очках, в чесуче, что сидел у ворот на лавочке. Познакомился: «бывший следователь...», «бывший профессор Академии...», Среднев проживает через два квартала, голубой домик...»
Со Средневым они узнали друг друга сразу. Среднев «в парусинной толстовке, размашистый, смахивал на матерого партийца», Олечка его мало изменилась – «такая же нежная, вспыхивающая румянцем, чистенькая, светловолосая».
Крест им странник передал, правда, обстоятельства его посещения были столь странными, что Ольга, дочь Среднева, до сих пор считает, что этот визит был особенным...
Сергей Николаевич передал им рассказ Василия и в свою очередь попросил рассказать ему подробно о том вечере...
...когда к ним пришёл странник...
Средневы оба помнили, что весь день лил холодный дождь, «с крупой», – как и на Куликовом поле! – но к вечеру прояснело и захолодало. Тот день оба хорошо помнили: как раз праздновалась 8-я годовщина «Октября». Загодя объявлялось плакатами и громкоговорителем наступление великой даты: «Всем, всем, всем!!!» Совсюду било в глаза настоятельное предложение «показать высший уровень революционного сознания, достойный Великого Октября»...
Среднев читал газету. Оля прилегла на диване, жевала корочку. Вдруг кто-то постучал в ставню, палочкой, – «три раза, раздельно, точно свой». Они тревожно переглянулись, как бы спрашивая себя: «Кто это?» К ним заходили редко, больше по праздникам и всегда днем; Оля приоткрыла форточку и негромко спросила: «Кто там?..» На оклик Оли кто-то ответил
– С Куликова поля.
Оля распахнула двери, различила высокую фигуру в монашеской наметке, и – «очевидно, от блеска звезд», – вносил свое объяснение Среднев, – лик пришельца показался ей «как бы в сиянии»...
Старец вошел в комнату и сказал:
– Милость Господня вам, чада.
А далее следует кульминация и развязка. И послесловие...
«...Я тогда испытал впервые, что такое, когда ликует сердце. Несказанное чувство переполнения, небывалой и вдохновенной радостности, до сладостной боли в сердце, почти физической. Знаю определенно одно только: чувство освобождения. Все томившее вдруг пропало, во мне засияла радостность, я чувствовал радостную силу и светлую-светлую свободу – именно, ликованье, упованье: ну, ничего не страшно, все ясно, все чудесно, все предусмотрено, все – ведется... и все – так надо...».
12124