Рецензия на книгу

• 

  book-hunter25 февраля 2024 г.

  Насыщенная, умная, женская книга. Она просто пестрит сложными и порой старомодными оборотами, и даже при всей моей нетерпимости к брани - редкое крепкое словцо здесь служит уместной приправой.
  К книге мне пришлось некоторое время привыкать. Словно когда в жаркий день заходишь в холодное море - сначала не самые приятные ощущения от перепада температур, а потом - оторваться невозможно.
  Ловила себя на мысли, что вот именно это - та литература, которая достойна прийти на смену не актуальным по возрасту школьным произведениям. Мне отлично удалось прочувствовать ритм тем нелюбви, обреченности, ожесточенности, вопроса семьи, и конечно же - смелости идти своим путем и заявлять об этом во всеуслышание. Особенно сочно здесь прописана тема таланта: неужели при его безусловном наличии человек вынужден быть всю свою жизнь его рабом? Более того — отлично иллюстрированно, что следует почти неминуемо, если дар и его реализация в работе — это вся твоя жизнь, и тут ты вдруг решишь привести в этот мир нового человека, своего ребенка. (Давно кстати размышляю на этот счет, пока пришла к промежуточному мнению о том, что гений, который рожает ребенка — заведомо обрекает последнего на одиночество и полагается на удачу, авось «вывезет» и научится сам, как быть с этим всем бренным).
  В общем, 100 из 10: пища для размышлений, отклик и слог. Ликую, когда счастливится читать такие книги.

  
  А Маруся действительно было счастлива. То есть она всегда, всю жизнь, даже в самые отчаянные времена, была счастлива — потому что ей повезло такой родиться. Быть счастливой для нее всегда значило — любить, но только теперь, в семьдесят три года, в эвакуацию, в войну, она наконец-то поняла, что любить — не значит делать своим собственным. Любить можно и чужих, то есть — только чужих любить и следует, потому что только так они становятся своими.
  Лидочка захлопнула шкафчик и открыла горячую воду, туго и хрипло ударившую о дно ванны. Надо выкупаться. Надо ехать. Надо танцевать. Надо. Надо. Надо. Ей даже не пришло в голову, что она может отказаться. Просто сказать: нет, мы никуда не поедем. Я не буду. Просто не хочу. Но Лидочка с детства попала в балет, где «нет» употребляли только в паре с повелительным залогом. Нет, ты это сделаешь! Нет, ты прыгнешь. Нет, сможешь. Это было совсем не такое «нет», но других Лидочка просто не знала.
  Бедная Лидочка, выросшая в мире великой, абсолютной нелюбви, сначала действительно решила, что заболела. Это лихорадочная тревога, это поселившееся внизу живота дикое, вращающееся волнение, эта неумеренная болтливость, странная подвижность, когда никак не пристроишь обеспокоенные руки - разве это была не болезнь?
  В сквер она больше не ходила – боялась еще раз увидеть старика, боялась признаться сама себе, что дети и внуки, о которых она так отчаянно и подробно мечтала, на самом деле совсем не обязаны любить ее в ответ. Смешные круглые малышата, играющие на площадке, не были гарантией ни от одинокой старости, ни от смерти. Они были не пенсионный фонд, не многолетний пополняемый вклад с хорошими процентами. Просто дети – сами по себе, ни для чего. Это была правда, но примириться с ней означало вообще потерять все. К этому Лидочка была не готова. В 1997 году ей и так пришлось потерять слишком многое.
  Конечно, отчасти виктимность Лидочки состояла из своеобразного сочетания внешней привлекательности и внутренней мягкости, своего рода неосознанный отказ от эволюции, когда вместо того, чтобы убегать или убивать, живое существо добровольно выбирает гибель. Но и это было не самое главное — на самом деле четырнадцатилетняя внучка Лазаря Линдта обладала врожденной и редкой способностью видеть обратную сторону мира, ту мрачную жизненную изнанку, которую обычно замечают только священники да врачи, да и то после многих и долгих лет работы. Правда, священники и врачи обычно способны хоть что-то сделать для несчастных, с которыми без конца сталкивает их жизнь, а Лидочка была вынуждена просто смотреть. Просто смотреть. Не отталкивая, не прикрывая глаза, не сопротивляясь. Помочь она никому не могла, но она ВИДЕЛА чужую боль, видела, не морщась, не жмурясь и даже не пытаясь отодвинуться. Как и положено идеальной жертве, Лидочка считала себя обязанной делать все, что было неприятно и даже отвратительно ей самой, но необходимо окружающим. Этому ее научил балет. Это и был балет. Балет Лидочки Линдт. Ее индивидуальное предназначение.
  Наука - понятие не географическое. Передовых краев у нее нет. Впрочем, и не передовых тоже. Все ограничено пределами черепной коробки.
  Все высшие учебные заведения города Энска были по очереди возложены на невидимые весы. На одной их чаше покоилось светлое будущее с крепкой, добела отмытой карьерной лестницей, авансом пятого, получкой двадцатого, и — о венец творения! — с гарантированной месткомовской путевкой в летние (летние!) Гагры. На другой чаше сидела сама Галочка, болтая легкими ножками, которые не могли изуродовать даже простецкие чулки в хлопчатобумажный рубчик. Равновесное же острие весов вонзалось в само родительское сердце. Ах, что были страдания хрестоматийного Данко по сравнению с кровопролитными муками Баталовых, выводящих свое единственное чадо навстречу будущему счастью?01:05:33

  4

  293