Рецензия на книгу

• 

  OksanaYaroshenko

  17 июля 2014

  "Уродство живет внутри. Быть уродом значит быть гадким, злым человеком." Потрясающая книга, читала не отрываясь ,переживала за героев. Трудно поверить что это происходило еще каких-то лет 50 назад. Для себя я выделила "цытаты" и те моменты, которые меня особо зацепили. Если после них вам не захочется прочитать эту книгу, значит она не ваша
  1)Так что в Джексоне белые районы один за другим, и растут они как грибы. А район, где живем мы, цветные, как большой муравейник, и окружен со всех сторон государственной землей, которая не продается. Нас становится все больше, но в стороны мы не расползаемся, просто эта часть города становится толще.
  2) А мои рабочие туфли так износились, что почти каши просят. Новая пара стоит семь долларов, так что, похоже, придется мне сидеть на капусте с помидорами, пока не превращусь в Братца Кролика.
  3)Хуже всего для карьеры прислуги, помимо воровства, длинный язык.
  4)мисс Лифолт строит для меня отдельную уборную, потому что считает, будто я заразная.
  5)— Когда работаешь у белой леди, Минни, правило номер один: никому ни до кого нет дела. Ты не суешь нос в проблемы белой леди и не плачешься ей на свои. Нечем платить за свет? Ноги сильно болят? Помни: белые нам не друзья. Они не хотят ничего знать о нас. И когда белая леди застукает своего мужа с соседкой, не лезь в это дело, слышишь?
  Правило номер два: белая леди никогда не должна видеть, как ты пользуешься ее туалетом. Неважно, что тебе до того невтерпеж, что аж из ушей лезет. Если нет отдельного туалета для прислуги, выбери момент, когда хозяйки не будет поблизости.
  Правило номер три: когда готовишь еду для белых, пробуй ее отдельной ложкой. Суешь ложку в рот, думаешь, что тебя никто не видит, опускаешь опять ложку в кастрюлю — с таким же успехом можешь все выкинуть.
  Правило номер четыре: всегда пользуйся одной и той же чашкой, одной вилкой, одной тарелкой. Храни их в отдельном ящичке и скажи белой хозяйке, что отныне ты ими пользуешься.
  Правило номер пять: ешь в кухне.
  Правило номер шесть: не смей шлепать ее детей. Белые сами любят это делать.
  Правило номер семь. Это последнее, Минни. Ты слышишь меня? Держи язык за зубами.
  6) Момент, когда ваше дитя заявляет, что ненавидит вас, — а через это проходит каждый ребенок — это как удар ногой в живот.
  7)Когда мне исполнилось семнадцать, мама предпочла бы, чтобы я заболела апоплексической диареей, нежели распрямилась в полный рост.Всю жизнь мне втолковывали, что значит быть девочкой, как именно следует думать о политике, о цветных
  8)Просто рядом был человек, для которого ты важнее и лучше всех, — даже если собственная мать беснуется от того, что ты неприлично долговязая, кудрявая и нескладная. Человек, в глазах которого читаешь: «А мне ты нравишься».
  9)— Я растила тебя не для того, чтобы ты пользовалась туалетом для цветных!
  Растила она! Леди, да вы вообще не растили своего ребенка.
  — Здесь грязно, Мэй Мобли. Ты можешь заразиться! Нет, нет, нет! — шипит она и шлепает и шлепает по голой попке.
  10)— Вы слышали, что произошло сегодня утром с чернокожим пареньком? Его избили монтировкой за то, что он по ошибке зашел в туалет для белых.
  — Я видела в новостях, что творится у вас на автобусных остановках, — продолжает миссис Штайн. — И как в тюремную камеру, рассчитанную на четверых, заталкивают пятьдесят пять негров.
  11)Сердце учащенно стучит. Никогда прежде не сидела за одним столом с негром, которому за это не заплатили.
  белых, которые встречаются с цветными, дабы помочь им в борьбе за гражданские права, презирают.
  12)Она вспоминает о своей первой работе, когда ей было тринадцать и она чистила серебряный набор «Франциск Первый» в доме губернатора. Читает, как в самое первое утро сделала ошибку в списке, где указывают количество предметов, чтобы ничего не украли.
  — Я пришла домой, после того как меня выгнали, и все стояла у порога в своих новых рабочих туфлях. За эти туфли мама выложила столько, что хватило бы на оплату счетов за электричество за целый месяц. Наверное, в тот момент я поняла, что такое позор и какого он цвета. Позор вовсе не черный, как грязь, как я всегда думала. На самом деле позор — он цвета новенькой белой униформы, которую ваша мать гладила всю ночь, чистый, без единого пятнышка, будто ты вовсе никогда не работала.
  Она продолжает:
  — …Я разобрала гардероб, но тут — я и не успела понять как — маленький белый мальчик сунул пальцы в оконный вентилятор, который я раз десять просила снять, и пальцы ему начисто отрезало. В жизни не видела, чтобы из человека столько крови хлестало. Я схватила мальчишку, схватила его четыре пальца. Потащила его в больницу для цветных, потому что понятия не имела, где находится больница для белых. Но там меня остановил какой-то чернокожий и спрашивает: «Этот ребенок белый?»
  «Вы уж лучше скажите, что он просто очень светлый, а то цветной доктор не станет оперировать белого мальчика в негритянской больнице».
  13)На пятой встрече Эйбилин читает о том дне, когда погиб ее сын Трилор. Как белый бригадир зашвырнул его переломанное тело в кузов грузовика. «А потом они просто сбросили его у больницы для цветных. Там была медсестра, она мне рассказала. Белые просто выкатили его из кузова и уехали».
  14)Библиотека для цветных никуда не годится. Несколько лет назад около белой библиотеки проходила сидячая забастовка, об этом писали в газетах. Когда толпа чернокожих явилась на эту демонстрацию, полицейские просто спустили на них немецких овчарок.
  15)Дамы, знаете ли вы, что:
  

  • 99 % болезней цветных переносятся уриной
  • Почти все заболевания чернокожих смертельно опасны для белых, потому что у нас нет иммунитета, который содержится в их темном пигменте
  • Некоторые бактерии белых тоже могут быть опасны для цветных

  
  Защитите себя. Защитите своих детей. Защитите свою прислугу.
  От имени семьи Холбрук мы призываем вас — присоединяйтесь!
  16)Нам, девушкам без личной жизни, никто не рассказывает, что воспоминания могут быть почти такими же приятными, как сами события. И в тот момент, когда я уже жалела, что не вымыла голову с утра, и была почти счастлива, что хотя бы почистила зубы, он совершенно неожиданно поцеловал меня. Прямо посреди ресторана «Роберт Э. Ли» он медленно поцеловал меня, открытым ртом, и каждая клеточка моего тела — кожа, ключицы, подколенные ямки — все внутри меня вспыхнуло ярким светом.
  17)Перебираю карточки каталога, просматриваю полки, но о прислуге ничего нет. Лишь в документальной литературе нахожу единственный экземпляр «Фредерик Дуглас, американский раб». Радостно хватаю, представляя, как отнесу ее Эйбилин, но, открыв, обнаруживаю, что вся середина книжки вырвана. И надпись химическим карандашом: КНИГА НИГГЕРА.
  Брошюра тоненькая, отпечатанная на почти прозрачной бумаге, вся помятая. «Сборник Законов Джима Кроу» [31] — гласит заголовок. Переворачиваю шуршащие страницы.
  Это всего лишь список законов, определяющих, что позволено и не позволено цветным в Южных штатах. Бегло просматриваю первую страницу. Ничего угрожающего или, напротив, доброжелательного, просто констатация фактов.
  Никто не смеет требовать от белой женщины ухаживать за больными в помещении, где находятся негры.
  Белый человек имеет право вступать в брак только с белым. Любой союз, заключенный в нарушение этого пункта, считается недействительным.
  Цветной парикмахер не имеет права обслуживать белую даму или девушку.
  Ответственные лица обязаны следить, чтобы цветных не хоронили в той же земле, что и белых.
  Между школами для белых и цветных не должно происходить обмена книгами; книги используются представителями той расы, кто первым прикоснулся к ним.
  Я, как завороженная, прочла четыре из двадцати пяти страниц — невероятно, сколько законов нас разделяет. Неграм и белым запрещено пользоваться одними и теми же водоразборными колонками, кинотеатрами, общественными туалетами, бейсбольными стадионами, телефонными будками, цирками. Негры не смеют зайти в ту же аптеку или купить почтовые марки в том же окошке, что и я.
  18)Как по-разному мы получаем удовольствие, мои подруги и я. Элизабет торчит за швейной машинкой, старается, чтоб ее жизнь выглядела «покупной». Я — за машинкой пишущей, изливая на бумагу то, что не хватает духу произнести вслух. А Хилли отдыхает душой на трибуне, разъясняя шестидесяти пяти дамам, что трех банок консервов на человека недостаточно, чтобы накормить НГДА. Несчастных Голодающих Детишек Африки, в смысле. Однако Мэри Джолин Уокер полагает, что вполне достаточно.
  — И потом, разве это не слишком дорого, везти эти консервы через весь мир, в Эфиопию? — вопрошает она. — Разве не разумнее просто послать им чек?
  19)Постепенно мысли мои текут в нежелательном направлении. Слишком хорошо я знаю, что случится, если белые леди прознают, что мы пишем о них, рассказываем всю правду про то, какие они на самом деле. Женщины, они совсем не то, что мужчины. Женщина не придет к тебе с дубиной в руках. Мисс Хилли не станет целиться в меня из пистолета. Мисс Лифолт не будет поджигать мой дом.
  Нет, белые женщины не любят марать руки. У них есть маленькие изящные инструменты, острые, как ведьмины когти, но чистые, аккуратно разложенные, будто на подносе у дантиста. Они ловко с ними обращаются.
  Первым делом белая леди вас увольняет. Вы огорчены, но думаете, что найдете другую работу, когда все уляжется, когда белая леди позабудет обо всем. У вас есть немного сбережений, чтобы заплатить за квартиру — за месяц, не больше. Знакомые приносят вам тушеные овощи.
  Но через неделю после увольнения вы находите у себя в двери маленький желтый конверт. Внутри УВЕДОМЛЕНИЕ О ВЫСЕЛЕНИИ. Каждый домовладелец в Джексоне — белый, у каждого — белая жена, и все дружат со всеми. Вот тогда вы начинаете паниковать. Работы никакой не предвидится. Двери захлопываются перед вашим носом. А теперь вам еще и негде жить.
  С этого момента события пускаются вскачь.
  Если ваша машина куплена в кредит, ее изымают.
  Если у вас есть неоплаченная квитанция за парковку, вас посадят в тюрьму.
  Если у вас есть дочь, возможно, вы переедете к ней. Она тоже работает в белой семье. Но через несколько дней дочь возвращается домой с новостью: «Мама, меня выгнали». Она напугана, не понимает, за что. И вам приходится объяснить, что все это из-за вас.
  Хорошо хоть у ее мужа есть работа. По крайней мере, будет чем кормить ребенка.
  Но потом увольняют и мужа. Еще один крошечный острый блестящий инструмент.
  Они кричат, плачут, обвиняют вас, спрашивают, зачем вы это сделали. А вы даже не можете вспомнить зачем. Проходят недели, и ничего — ни работы, ни денег, ни дома.
  Вы надеетесь, что наконец уже все, она удовлетворена, готова забыть. Но глубокой ночью раздается стук в дверь. Нет, это не белая леди. Она никогда не делает таких вещей самолично. Но когда кошмар все же происходит — пожар, или нападение, или избиение, — вы осознаете то, что на самом деле знали всю жизнь. Белая леди никогда ничего не забывает.
  И не остановится до самой вашей смерти.
  О том, что существует множество белых мужчин, которые только и ждут известия, что какие-то цветные посмели перечить белым. Мужчин, которые держат наготове деревянные дубины и бейсбольные биты. Все пойдет в дело.
  Я задыхаюсь, слезы катятся градом. Повсюду вокруг нас белые люди, они окружают цветные кварталы. Белые с винтовками, нацеленными в цветных. Потому что кто же защитит нас? Цветных полицейских не бывает.
  20)Вот тут мисс Хилли встает. И грозно тычет пальцем вниз.
  — Я скоро стану женой политика, и ты ничего с этим не сделаешь. Как Уильям сможет претендовать на пост в Вашингтоне, если среди наших друзей окажутся сторонники расовой интеграции?
  21)— Я плохо себя чувствовала, понимаю, что это не оправдание, но мне правда было очень худо… — И тут она начинает рыдать, будто наорать на прислугу — самое страшное, что она в жизни сделала.
  — Да ладно вам, — бурчу я. — Не о чем тут убиваться.
  А потом она вдруг крепко меня обнимает, и мне приходится похлопать ее по спине и даже погладить.
  В овощном выбираю шесть бататов, три пучка зеленой фасоли. У мясника беру копченую свиную рульку. В магазине светло, чисто, прилавки аккуратные. Не то что в «Пиггли Виггли» для цветных, где опилки на полу. Здесь вокруг в основном белые леди, улыбающиеся, уже с прическами к завтрашнему дню. Есть, правда, и четыре-пять чернокожих служанок, все в униформе.
  22)В конце июня в город пришла настоящая жара, и, похоже, надолго. На цветные кварталы будто выплеснули ушат кипятка, и там стало градусов на десять хуже, чем в остальном Джексоне. Такое пекло, что ко мне приковылял петух мистера Данна и пристроился перед кухонным вентилятором. Я вхожу, а он смотрит на меня с таким выражением, — мол, «я отсюда не двинусь, леди». Решил, лучше получить метлой по загривку, чем добровольно оказаться опять в уличном кошмаре.
  23)— «Если не можешь сказать ничего хорошего, лучше вообще ничего не говори».
  24)— Есть не могу, спать не могу, — признаюсь я.
  — Знаешь, эта Селия, пожалуй, худшая из всех, с кем ты имела дело.
  — Они все гадкие. Но она хуже всех.
  — Правда? Помнишь, как мисс Уолтер заставила тебя платить за разбитый хрустальный бокал? Ты десять долларов выложила? А потом узнала, что в «Картере» точно такие же стоят по три доллара за штуку?
  — Угу.
  — А помнишь мистера Чарли, он вечно обзывал тебя черномазой, думал, что это смешно? А его женушку, что заставляла тебя обедать на улице, даже в середине января? Даже когда снег шел?
  — Мороз по коже, едва подумаю об этом.
  — А эта… — Эйбилин хихикает, — эта мисс Роберта? Как она пробовала на тебе новую краску для волос? — Эйбилин смахивает слезы. — Боже правый, никогда не видела черную женщину с голубыми волосами. Лерой сказал, что ты похожа на нищего инопланетянина.
  — Ничего смешного. У меня ушло три недели и двадцать пять долларов, чтоб вернуть свой черный цвет.
  25)— Есть не могу, спать не могу, — признаюсь я.
  — Знаешь, эта Селия, пожалуй, худшая из всех, с кем ты имела дело.
  — Они все гадкие. Но она хуже всех.
  — Правда? Помнишь, как мисс Уолтер заставила тебя платить за разбитый хрустальный бокал? Ты десять долларов выложила? А потом узнала, что в «Картере» точно такие же стоят по три доллара за штуку?
  — Угу.
  — А помнишь мистера Чарли, он вечно обзывал тебя черномазой, думал, что это смешно? А его женушку, что заставляла тебя обедать на улице, даже в середине января? Даже когда снег шел?
  — Мороз по коже, едва подумаю об этом.
  — А эта… — Эйбилин хихикает, — эта мисс Роберта? Как она пробовала на тебе новую краску для волос? — Эйбилин смахивает слезы. — Боже правый, никогда не видела черную женщину с голубыми волосами. Лерой сказал, что ты похожа на нищего инопланетянина.
  — Ничего смешного. У меня ушло три недели и двадцать пять долларов, чтоб вернуть свой черный цвет.
  Но от унитаза исходит кошмарный теплый запах. Поколебавшись, я пристраиваюсь на пороге — наполовину в ванной, наполовину в спальне. Пахнет сырым мясом, размороженным гамбургером. Разобравшись, что к чему, впадаю в панику.
  — Пойдемте-ка отсюда, мисс Селия. Вам нужен свежий воздух.
  — Я не могу, кровь останется на ковре… Джонни увидит. — Вены на руках мисс Селии кажутся черными под тонкой кожей. Лицо все бледнее.
  — Что-то вы неважно выглядите. Выпейте-ка еще кока-колы.
  Она делает глоток, вздыхает.
  — Ох, Минни…
  — Как давно у вас кровотечение?
  — С утра, — отвечает она и начинает плакать, прикрыв локтем лицо.
  — Успокойтесь, все будет хорошо.
  Голос мой звучит уверенно, спокойно, но сердце при этом бешено колотится. Ну да, доктор Тейт приедет и поможет мисс Селии, но как быть с этой штукой в унитазе? Что мне с ней делать, просто смыть? А если застрянет в трубах? Нужно вынуть оттуда. Господи, как я буду это делать?
  — Так много крови, — стонет она, привалившись ко мне. — Почему в этот раз так много крови?
  Приподняв голову, краешком глаза кошусь на унитаз. Но тут же поспешно отвожу взгляд.
  — Джонни не должен это видеть. Боже… который час?
  — Без пяти три. Еще есть время.
  — А что нам делать с этим?
  Нам. Господь меня простит, но я не желаю иметь ничего общего с «этим».
  Прикрыв глаза, произношу:
  — Думаю, одна из нас должна вытащить это.
  Мисс Селия поворачивает ко мне зареванное лицо:
  — И куда деть?
  — Наверное… — отвожу взгляд, — в помойное ведро.
  — Пожалуйста, сделайте это. — И прячет голову в коленях, будто ей стыдно.
  Никаких больше «мы». Теперь, значит, вы сделайте это. Вы выловите из унитаза моего мертвого ребенка.
  А какой у меня выбор?
  Слышу собственное жалобное поскуливание. Моя толстая задница словно прикипела к кафельному полу. С ворчанием приподнимаюсь, пытаюсь рассуждать спокойно. Бывало ведь и хуже, верно? Ничего, правда, в голову не приходит, но ведь должно же быть что-то хуже.
  — Пожалуйста, — хнычет мисс Селия. — Я не могу… больше смотреть на это.
  — Ладно. — Деловито киваю, будто знаю, что надо. — Я позабочусь об этом.
  Так, будем практичны. Куда положу, понятно — в белое пластиковое ведерко рядом с унитазом. Потом просто выброшу. Но чем я это достану из унитаза? Руками?
  А может, стоит подождать? Может… может, доктор захочет забрать это с собой! Проверим. Если удастся отвлечь мисс Селию на несколько минут, возможно, и не придется возиться с этой штукой.
  — Через минутку займемся, — бодро уверяю я. — Какой срок у вас был? — Подбираюсь поближе к унитазу, не умолкая ни на миг.
  — Пять месяцев?.. Не знаю. — Мисс Селия прячет лицо в полотенце. — Я принимала душ и вдруг почувствовала, как что-то тянет внизу, больно. Я присела на унитаз, а оно и выскользнуло. Как будто хотело выбраться наружу, сбежать. — И она опять рыдает, сотрясаясь всем телом.
  Я осторожно опускаю крышку унитаза и усаживаюсь на пол.
  — Как будто лучше умереть, чем задержаться во мне на лишнюю секунду.
  — Вы же понимаете, это Божий промысел. Что-то внутри вас пошло не так, и природа все решила. В следующий раз все получится. — Но тут я вспоминаю про бутылки и чувствую, как злость начинает закипать.
  — Это и был… следующий раз.
  — Господи помилуй.
  — Мы поженились, потому что я забеременела, — говорит мисс Селия, — но… тоже выскользнуло.
  Не могу больше терпеть.
  — Так какого черта вы пьете? Знаете же, что никакой ребенок не удержится, если вливать в себя по пинте виски!
  — Виски?
  Ой, умоляю. Видеть не могу этот невинный «какое виски?» взгляд. Хорошо хоть не так ужасно пахнет, когда крышка унитаза закрыта. Когда уже этот чертов доктор явится?
  — Вы подумали, что я… — Она печально качает головой. — Это специальная микстура, для поддержания беременности. От индейцев чоктау, из округа Фелициана…
  — Чоктау? — растерянно моргаю я. Да она еще глупее, чем я представляла. — Этим индейцам нельзя доверять. Вы что, не знаете, мы же отравили их кукурузные поля. Что, если они в отместку пытаются отравить вас?
  — Доктор Тейт сказал, это просто патока и вода, — плачет она в полотенце. — Но я должна была попытаться. Должна была.
  Да уж. Удивительно, но как же мне вдруг стало легко, все тело сразу расслабилось.
  — Мисс Селия, придет и ваш черед. Поверьте, я знаю, у меня пятеро детей.
  — Но Джонни хочет детей сейчас. Ох, Минни, — качает она головой, — что он со мной сделает?
  — Переживет он это, вот что. И забудет всех неудавшихся детей, потому что мужики — они такие. И будет надеяться на следующих.
  — Про этого он даже не знает. И про предыдущего.
  — Вы же сказали, что поженились из-за этого.
  — То был первый раз. — тяжело вздыхает мисс Селия. — А этот уже… четвертый.
  Она успокаивается, а мне нечего сказать ей в ответ. И мы просто молчим, недоумевая, почему мир так устроен.
  26)Перед тем как выйти из дома, отлепляю пластырь и сую его в карман вместе с пакетиком льда. Для здешнего народа подбитый глаз не требует комментариев. Но у меня хорошие дети, машина с целыми покрышками, холодильник с морозильной камерой. Я горжусь своей семьей, и стыд гораздо хуже, чем боль.
  27)— Не надо брать в расчет мисс Хилли. Вы не должны судить себя по тому, как эта женщина на вас смотрит.
  28)— Я не приспособлена к такой жизни. Мне не нужен обеденный стол на двенадцать персон. Ко мне никогда в жизни не придет двенадцать гостей, сколько ни умоляй.
  29)Я всегда считала, что безумие страшно, мрачно и горько, но оказалось, что, когда погружаешься в него на самом деле, оно мягкое и вкусное
  30)— Многие чернокожие женщины вынуждены отдавать своих детей, мисс Скитер. Отправлять их куда-нибудь, потому что сами они должны полностью посвятить себя белой семье.
  Я смущенно опускаю глаза — Константайн не могла заботиться о своем ребенке, потому что ей приходилось заботиться о нас.
  Быть негром с белой кожей… в Миссисипи это означает быть никем вообще. Трудно приходилось не только девочке, и самой Константайн было тяжко. Она… люди косились на нее. Белые приставали к ней на улице, подозрительно так расспрашивали, почему это она забавляется с белым ребенком. Полицейские на Стейт-стрит вечно останавливали, говорили, что она должна носить белую униформу, коли идет с ребенком. Даже цветные… они будто не доверяли ей, будто она сделала что-то дурное. Ей всегда трудно было найти кого-нибудь, кто посидит с Лулабелль, пока она на работе. Константайн дошла до того, что вообще не хотела никому показывать Лулабелль.
  31)Собираюсь ли я поверить всему плохому, что скажут обо мне дураки сегодня?
  Тяжела дорога, если мать не считает тебя красивой.
  Хочется закричать так громко, чтобы Малышка услышала меня, что грязь — она не в цвете кожи, а зараза — не в негритянской части города. Пусть бы этот миг не наступал — а он случается в жизни каждого белого ребенка, — когда они начинают думать, что цветные не такие хорошие, как белые.С молитвой всегда так. Это как электричество, от нее все начинает работать.
  Люди иногда уходят.
  Больно осознавать, как легко подруга может расстаться с тобой.
  Не понимаю, почему несчастья происходят с самыми лучшими людьми.
  Фухххх, вот так вот.

  1 понравилось

  0

  28