Рецензия на книгу

• 

  Unikko

  12 июля 2014 г.

  Наверное, не зря говорят: там, где начинается мораль, заканчивается литература. Но это лишь часть правды. Великие романисты – Л.Толстой, Достоевский, Тургенев – вполне могут быть названы моралистами, насколько писатель вправе ставить перед собой задачу выразить в художественном произведении некую идею, чему-то научить читателя, но сила (и мудрость) таланта как раз и проявляется в том, каким образом нравственная идея обретает своё воплощение в книге. В этом смысле показателен пример Льва Толстого: он задумывает абсолютно нравоучительную повесть о супружеской жизни, а «получается» гениальная «Крейцерова соната»; дабы объяснить замысел, приходится писать послесловие, и лучше бы его не существовало. У Куприна подобной победы «художника» над «человеком» при создании «Ямы» не случилось.

  Добросовестное и старательное описание «будней» второразрядного борделя, скорее серия журналистских очерков, «сцены из жизни», чем целостное художественное произведение. Драматично и поучительно, в назидание потомкам. Правда, стоит отметить, что рецепта борьбы со злом – хотя его поиск и не является «заботой» писателя - у автора нет; точнее, он есть, но столь же немыслимый и невыполнимый, как и герой, его предлагающий. Действительно, положительно прекрасный Платонов – «главный» персонаж произведения без героев - в контексте повествования выглядит фигурой удивительно неправдоподобной. Платонов - «официально хороший» человек, публично благородный (чему иллюстрацией служит случай с Пашей), умный, высоконравственный и кристально честный, принципиально отказывающийся от «услуг борделя». И именно он, пользуется уважением и восхищением проституток - как такое возможно?! Почему они прощают ему чистоту и благородство? Они, ненавидящие жён и сестёр своих клиентов за их добродетель и невинность в то время, когда сами они, не по собственной воле, – олицетворение грязи и дна. Не Собашникова, кажется, должна ненавидеть «злая и гордая» Женька: что он? нравственно не лучше самой бесстыжей и мерзкой бандерши, - но порядочного и великодушного Платонова, который всегда будет укором в её глазах. Как смеет он быть хорошим, когда проститутка - плохая?!

  И таких «неестественных» деталей в повести множество. Сомнительной кажется предсмертная записка Рамзеса (не менее странно звучит её цитирование Платоновым), «повисшим в воздухе» выглядит эпизод с Горизонтом – не оправданный ни развитием сюжета, ни композицией повести, а включённый в текст, кажется, исключительно «из идейных соображений». Этот эпизод должен шокировать и возмутить читателя, но вызывает лишь недоумение.

  «Если слезы моей хочешь добиться, должен ты сам горевать неподдельно». А здесь – добросовестное описание ужаса, но описание как бы равнодушное? И дело, кажется, даже не в том, что Куприн вслед за французскими натуралистами полагает, что в своей несчастной судьбе повинен не сам человек, но общество, среда и жизненные обстоятельства, а в том, что рассказ ведётся словно свысока, отстранёно, тем самым «хорошим человеком», который никогда не спускался в яму. Он хочет показать «матерям и юношеству» дома терпимости как социально зло, обитель порока, разврата и ужаса, ставшего обыденностью, привычкой и даже необходимостью. Он рассказывает о женщинах, живущих в унижении и отчаянии, опозоренных, презираемых и обречённых. Но ему самому стыдно?

  10 понравилось

  67