Рецензия на книгу

• 

  Nianne26 июня 2014 г.

  И цвели глицинии, и жаркая тьма разливалась по комнатам старого дома с навсегда заколоченными окнами, и мисс Роза начала свой рассказ о людях, которых ненавидела или любила: о "демоне" Томасе Сатпене и своей потерявшейся в фантазиях сестре Эллен, об их сыне и дочери, Генри и Джудит, Авессаломе и Фамарь, о третьем, который войдет в их дом только для того, чтобы навсегда остаться под могильной плитой в можжевеловой роще, и обо всех остальных, кого коснулось их падение. Начала ли? Есть ли у этого рассказа вообще начало? Он перетекает из уст в уста, меняя повествователей, от мисс Розы, свояченицы и невесты демона, переходя к Компсону-старшему, унаследовавшему от отца другие фрагменты той же мозаики, к его сыну Квентину, тому самому Квентину из "Шума и ярости", который несколько месяцев спустя остановит время единственным возможным для себя способом (и кому же как не ему рассказывать историю Авессалома, ведь у него тоже была сестра; кому же как не ему, ненавидящему Юг так, как можно ненавидеть лишь неотделимую часть себя, говорить о Юге), к соседу Квентина по Гарварду Шриву, чуждому миру из рассказов друга канадцу. В пересказах пересказов пересказов история теряет одни детали и на ходу обрастает другими, новыми, сплетенными из догадок, предположений и личных проекций, повторяясь и противореча самой себе; но, думаю, это не тот случай, когда есть смысл перебирать, кто же из рассказчиков менее ненадежен, и искать правдивую версию. Потому что история, рассказанная Фолкнером, - это не столько или, по крайней мере, не только история недолгого взлета и окончательного падения Томаса Сатпена, или его рода, или даже всего Юга. Это история мифа о них - у которого, как у любого мифа, нет и не может быть единственно верной канонической версии, поэтому пересказы и изменения не искажают, а лишь обогащают его (и каждая новая интерпретация больше говорит о рассказчике, чем о том, что же все-таки случилось на самом деле, если оно было вовсе, это "самое дело"); который существует вне времени, и в его пространстве история принадлежит юному Квентину, не заставшему в живых почти никого из героев, почти в той же мере, в какой и очевидице событий мисс Розе. Или, скорее, это все они принадлежат истории, которая пересказывает себя их устами, но сама по себе больше каждого из них.

  Чтобы погрузиться полностью, читателю стоит дать истории до конца завладеть и им тоже, как она владеет своими повествователями. Расслабиться, открыться, плыть, не сопротивляясь, по течению текста, позволить себе утонуть в нем, как Квентин в аромате жимолости. Но это не так уж легко, слишком быстро уходит из под ног дно, и волны бесконечных фолкнеровских предложений (шутка ли, 1288 слов, мировой рекорд) захлестывают с головой. Хочется вынырнуть и вдохнуть, но ты уже слишком там, и воздух Юга невыносимо горяч и неподвижен. И пахнут глицинии, как много лет назад, и прошлое здесь никогда до конца не становится прошлым, и конец истории - не такой уж конец.
  

  
  Может, ничто никогда не случается только раз и все. Может, все случается не один раз, а расходится, как круги по воде, когда камешек падает в пруд: круги движутся, расширяются; пруд связан тонкой водяной пуповиной со следующим прудом, который он, этот первый пруд, питает и все время питал — пусть даже у того первого пруда иная температура воды, иной молекулярный состав, иная способность видеть, чувствовать, вспоминать, отражать в ином ракурсе бесконечное неизменное небо — все равно водное эхо от падения камешка, которого второй пруд даже не видел, бежит по его поверхности изначальными кругами, в том же нерушимом ритме. Да думал он мы оба — это и есть мой отец. А может, мы с отцом — это Шрив и, может, нужны были мы с отцом, чтобы был Шрив, или мы со Шривом, чтобы был отец, или Томас Сатпен, чтобы были мы все.

  15

  192