Рецензия на книгу

• 

  rubaha-paren24 июня 2014 г.

  Когда я на фронте разведротой командовал, я любил к наблюдателю нового человека посылать. Старый ему видимую обстановку докладывал, а новый свежим глазом проверял. И представляете, очень удачно это порой получалось. У старого наблюдателя от целого дня напряжённого всматривания глаз, что называется, замыливался. Он чего и не было замечал, а то, что вновь появлялось – не видел...
  "Место встречи изменить нельзя", Шарапов Груздеву.
  

  Вводные: «Кровавая комната» Анджелы Картер. Авторский сборник.
  Преамбула: Я не сдержал данного себе загодя обещания, когда приступил к чтению. Имея представление о разных формах, жанрах, фабулах, сюжетах, понятие о контексте, вторичном мире, исторической канве, я думал, что смогу оформить мнение и буду вправе его высказать. Однако это всё никак не помогает, когда заходит речь о сборнике. И вроде ничего нет проще расщепленья компиляции на составные элементы для самостоятельной оценки каждой из фракционно выделенных частностей. Но я бы не пресытился таким решеньем и потому намеренно поставил пред собой неисполнимую задачу:

  Задача (она же обещание): разобрав по косточкам, оставить целым тельце сборника; и именно к последнему сформировать отношение, высказав своё резюме: в виде компендиума, отзыва, рецензии, эссе, доклада, хрии, рапорта… лишь бы не экспозе.
  Оправдание: С антологиями и сборниками авторов (мн.ч.) – всё ясно. Они объединяются базовыми измерениями: временем или пространством (хронотоп не обязателен, порознь тоже ничего), идеей или жанром. В конце концов, сборники просто должны корреспондировать аналогичным нормам, иначе, без структуры, теряется необходимость их существования и значит составитель ошибся с форм(ул)ой сложения. Полифония здесь находится под пристальным надзором внешней литераторам фигуры. И коли составитель, порубав мицелий, наплёл чего ни попадя, то пусть готовится подставить жопу под удар собственноручно скрученною фасцией.
  Вопрос: А вот что такое «авторский» сборник?
  Преамбула (продолжение): Что обещанья не сдержу я понял ещё осенью 11-го, когда впервые взялся за данный моносбор. Листал, быть может, даже прочёл – не помню, ничего цельного не обнаружил точно. Поэтому второй прогон я сознательно адресовал единственному устраивающему меня результату... ↑ Задача

  Да-да-далее

  Дано: Куда проще? – из аннотации ясно: сборник новообращённых смыслом видоизменённых формой сказочных историй, вечные темы которых под нестандартным инверсивным углом обзора обретают краски, не пользуемые ранее в фольклорном спектре. Пересказ да новодел. Всё.
  Среда: Время для свершения выбрано что ни на есть подходящее – эпоха, благостная на воздаяние лавров авторам нового старого, сама манила и звала – и вот почва подготовлена. К действующему моменту случились: Барт со своим парафразом 1001 ночи (альтернативной истории, рассказанной от лица Дуньязадиады – сестры Шахразады), Кувер с коллекцией «Колких песен и напевов», Бартельми c Белоснежкой in Acidland, Роальд Даль с шоколадным бумом чуть поодаль от Касталии, где-то в недрах Метрополиса, и ещё добрая дюжина авторов передового края втянулась в эту игру. Так что Картеровский сборник сам по себе дело не удивительное, не дезидерата, не фундамент, лежит повыше, может, и вовсе не был нужен. Хотя искусство ведь не утилитарная конструкция…
  Личный комментарий: Коль было суждено случиться сборнику, загадкой остаётся, почему при так давно сложившемся у Картер наборе подходящих разрабатываемых тем, эксперимент был столь лонгирован? Ведь многие рассказы датируются в десятилетнем интервале до выхода в составе и по включении в него подверглись правке почти все.
  Ведь многие рассказы датируются в десятилетнем интервале до выхода в составе и для включения в него подверглись правке почти все. Знать окромя задачи, определённой штампом удержанья стиля, ещё иметься должен какой-то неучтённый фактор. И я его не нашёл. СПГС? – быть может (пф, точно). Но попытка всё-таки была и пока длилась, свела всё ранее прочитанное мной в единый опыт – здесь нет заслуги автора, хотя бы потому, что многому из только суждено случиться быть написанным. И через то визионерское стекло ко мне прорвались закроечные швы, и построенья картеровсой выборки отдельные аспекты стали очевидны.
  Предостережение: Вероятно, ничего подобного мной высказанному, вы не найдёте в сборнике, но то не повод упрекать меня в поверхностном, фривольном, невнимательном или наоборот излишне педантичном и дотошном обращенье с текстом, подмене понятий, подобострастии, формализме, догматизме и прочем фарисействе.
  Представленное ниже есть попытка: сформировать навык оригинального прочтения и исследования текста параллельно итак видному невооружённым взглядом замыслу автора; присутствия в качестве соавтора с альтернативным альтернативному видению видением; ну и, конечно, всё это вкупе с обыденными практиками рецензирования. Об этом опыте – дальнейший сказ.
  (признавайтесь, ведь все додумывают за автора или фантазируют в его плоскости? речь не о фан-фикшн или профессиональной реконструкции недописанных текстов – не о том, что случается после, а том, что происходит во время чтения, ему сопутствует)
  За сим приступим к

  Дробление:

  
  «Кровавая комната» – повесть, зачинающая одноимённый сборник.
  Витиеватый слог, перекочевавший из литературного романного дебюта (ан нет!: самого раннего из переведённого на русский, прим.), и баро́чное настроение – вот наша свита на маршрут.
  Ах, путь-дорога! Здесь может привидится роман-путешествие иль нечто, вступающее в географию печалей и надежд с той же ноги что и Чарльз Диккенс, Джейн Остен, Жорж Санд, Шарлотта Бронте, но это только пока не достигнут пункт назначения – замок, такой же неописуемый, как превозмогающие возможности эпистолярного сообщения владения графа Дракулы. (здесь и далее – ощущения рецензента – прим. автора)
  Крепость, находящаяся на сломе эпох, будто бы своим масштабом и творящая эту механическую деформацию. Сдвиг, шаг, скачок, прогресс… и дзинь – телефон… хм, в произведении он тоже уже существует… – Алло. Отойду пока.
  Я не искал подвоха, но всё же расщепил время и последовательность ряда событий на две составляющие:
  1) топографический хронотоп произведения;
  2) и пора, когда творила Картер (посредством и при наличии уже доступной ей информации).
  О её осведомлённости не ведаю, но моя – терпела бедствие: не хватало познаний в литературе (и всём направлении) декадентства (того, что родом из XIX века), конкретно – в текстах Бодлера, Верлена, Элюара, Рембо, Лотреамона. Всё, что касаемо поэтического, проходило чрез меня программно и не застревая в памяти, эх, тут могло бы пригодиться. Ведь символисты – плоть увлечения супруга героини… Имя! – есть ли у него имя? А у неё?! Кажется, все действующие лица безымянны… Запомним этот тезис и двинем дальше: и без того избыточен для текста перечень чужих имён – маркированных фигур, взирающих нас с полотен, существующих как идолы, фантомы, тени.
  А ведь такие видения способствуют приспособлению и мимикрии к воле и диктату автора: неоднократно Картер сказ от первого лица вдруг обращает третьим, а мы, будто не замечая этой выходки, как в трансе пребывая, иль по инерции, безропотно всё следуем за ней – мы новые дети Гамельна и идём за своим крысоловом. И её, а след и наше бестелесное присутствие в тексте и пограничное с ним сосуществование боле дистанцирует нас от персонажей, чем отстраняет от сюжета.
  Поэтому саму необходимость наличествования героини (быть может, оттого и безымянной) определяет фатум – иррациональный импульс, что будет подревнее замка; последний ведь точию лишь внешне архаичен – внутри царит Zeitgeist: кругом полотна актуальных символистов, старые холсты определены так только датой написания, а сутью современным равноположены (как тот де Сад, что переосмыслен и домыслен стал спустя столетия, иль те же декаденты, с которыми и о которых будто я один справляться не желаю). Таковы же и книги в библиотеке и обстановка в залах комнатах, вещи, аксессуары. Мир замка служит им ландшафтом, фоном, оттеняющим их будто пришлую новизну, но на самом деле это не их – его – природа явственно вторит царящей за дверьми эпохе. Или той доминанте, что лета таилась, пока не воцарилась, актуальным модным флёром накрыв момент.
  Замок здесь – живой объект. Русалка. Его и без того сродственный Андерсеновскому жестокий мир прогрессирует в хронологии развития представлений о страхе, опережая время, компульсивно приближаясь к «инфернальной метафоре» Жана Рэ и экспрессивным домыслам Майринка о природе живого. Микро-Горменгаст. Без предопределения, а волею стихии отрезанный от иного мира, до некоторой степени свободный в выборе покинуть его или остаться, притесняемый лишь приливом, с которым будто бы уже мог сговориться – ведь ранее он отбил занимаемую ныне позицию у его старшего брата – моря – и многажды отражал все вершимые ими по сговору набеги, – но как старые супруги, они не склонны уступать друг другу…
  Попавши раз в жернова битвы, чуждый их вечному противостоянию объект уже не сможет оставить территорию, отгороженную стенами замка с одной стороны, с другой же – водами прилива. <Замок>Менгир, сложённый Понтом, бассейн внутреннего моря навеки недоступный его же внешнему детищу – янусоликому Нерею/Еврибии.< /Прилив> Война отцов и детей.
  Чужак, лишь осязав ритм их противоборства, приняв с ударом плети суть, тогда единственно он будет вправе распрощаться с этим миром. Но как?! «Права – не дают, права – берут», испив горя Горького и приняв смирение.
  Диссонанс – единственная возможность спасения одного, и краха всех и вся.
  Да мир жесток. Но генерируют его характер составные части…
  …Вернёмся к Замку. Теперь заглянем внутрь.
  Не сразу он продемонстрирует нам свою мощь. Затактовой фигурой-анакрузой: проявится сперва очерченный периметром и освещённый только там, куда был брошен дворни взор, ломоть пространства. Негатив. И коль традиционный быт, уклад, хранимый по навету памяти былых времён, не даровали шанса внутреннему люду увидеть что-то, оно и нам не суждено. Что можем выудить мы из таких свидетелей? Да, ничего. Нам мало что сообщено о замке, ну, оно, правда, и заглавием не обещано большего – доступна только часть. Комната.
  Свершилось! Допуск.
  Ключи, вручённые хозяином жилплощади своей новобрачной, побуждают предвкушать скорую экскурсию, подобную той, что один эксцентрик-чудодей уж проводил в поместье Locus Solus: «О сколько нас открытий чудных» за каждой новой дверью ждёт… Увы и ах: букет ключей дарован был не мне, субъекту, скрупулёзно бы обшарившему каждый см2. площади, пред тем, как под знамёнами прокрастинации и лозунгом «десерт!» (desert?) шнырнул бы в комнату, что не печатью вековой прикрыта, а обещаньем никогда её не посещать… не мне, а молодой княжне, которой движет фатум, todestrieb, selbstaufopferung. Ей вовсе небольшая роль отведена: строго-настрого исполняет она возложенную (или вложенную) на неё автором функцию. Турне к единственной запретной двери. Без остановок, опрометью, напрямик, ибо вершиться таинству экскурсии, исчерпывающей весь дарованный комплект, мешает память, ретранслирующая вечным эхом напутственное слово графа. «Маленькая комнатка у подножия западной башни позади кладовой в конце тесного и темного коридора, полного ужасных пауков, которые заползут тебе в волосы и напугают тебя, если ты решишься туда забраться. Да, к тому же эта комната покажется тебе такой мрачной! Но ты должна обещать мне, если любишь меня, не входить туда никогда. Это просто личный кабинет, убежище, «нора», как говорят англичане, куда я могу пойти иногда, в тех редких, но неизбежных случаях, когда узы брака кажутся непосильной ношей для моих плеч. Я могу пойти туда, понимаешь, чтобы почувствовать редкий вкус удовольствия, представляя себя холостяком.»
  Личный кабинет. Маленький, большой – разницы нет, любого пространства достаточно для свершения завязки или её последствий зеркальной сестры – кульминации. Основополагающие и сюжетообразующие события «Бафомета» Клоссовски происходят в подобной башенке и подобной же комнатке… и к чему всё привело!?.. ууу…
  А эта история много проще – в конечном счете, она о «женском любопытстве»; коренится на ветхозаветных ножках Евы1, ну, и растёт, конечно же, из Синей Бороды2. И если кто-то упустил из вида ссылку на него, благочестиво рассудив не всматриваться в аннотацию, легко считает аналогии по мере приближения знакомства с одним из главных и в полной мере действующих лиц – я про саму комнату. А после сей догадки +/- парочка страниц, и можно будто бы предположить: «конец немного предсказуем»…
  1Правда сама Картер от ветхозаветного далече дальнего: ей подавай агностицизм да мистику, ещё и не литературную, стремглав несущуюся поперёк индустриальной революции, а ту, что есть серьёзное оккультное учение…
  2Вот Борода ей ближе – здесь дело спорится, кроится, шьётся по схеме Перро-Гримм, что как-то потянув тестостероновую прядь, втащили из мешка с подарками народный микро-эпос в алгоритм взращения будущеносных поколений, а им во след по тем же кладам ручкой пошукала Картер – её добыча сундучок Пандоры, исполненный в готическом ключе. Вторая. Производная.
  На чём я? «конец немного предсказуем»… Ааа.
  Так-то оно так, а ежели нет? История проста, здесь спору нет, но косность нивелируют детали, слог обрамляет повествование изящным кантом, а тумблер «вид», переключающий обзор от разных лиц, в ответе за интригу – комплектно, быть может и комплиментарно, эдакий Роб-Грийе, впечатанный в среду Флоберовского прото-модернизма, – а вкупе это всё отнимает у процесса слежки за сюжетными коллизиями право первородства, вытесняя коннотацию из меню основных литературоведческих забав.
  От пролога к остальным для фабулы необходимым звеньям – так сказать, галопом по сюжету и вглубь жанра: slide1 из роад-стори завязи, через воспоминанья о былом пустячном (ах, Пруст, чертяка!) и сквозь пропитанный саднящий эросом этап ассимиляции повествование выруливает наконец на новый, теперь уж приключенческий виток.
  Эй, Комната, мы уже идём на приступ! Э-ге-гей!
  Обозреваемое тут подаётся так синематографично, что обрекает меня отдалиться от троп тура и броситься на растерзание фантазии…
  Башня: обстановка будто в павильонных залах «Индиана Джонс»; по дороге в комнату, когда «Я зажгла маленькую свечку и, держа ее в руке, словно кающаяся грешница, пошла вперед по коридору, увешанному тяжелыми и, как мне показалось, венецианскими шпалерами» – мне чудится Скрудж МакДак со спичкой из заставки мульсериала «Утиные истории». Железная Дева кажется засадой, будто в ней притаился готовый к нападенью лицехват, как в эпизоде с коконами, вырезанном при монтаже театральной версии первого, но впоследствии реализованном в сиквеле «Чужих»-фильмов. Это конечно перебор «Выруби чёртов ящик!» – крик в сторону соседней комнаты… Но новоиспечённые викторианские поделки типа: Видок, новый Шерлок, Адель, Ван Хельсинг и т.д. не только и не столько посредством интерпретации оригинала созидались, имелся у творцов их грешок причастия «новосказу» посредством чтения той вереницы авторов, в которой место есть и Картер. Меш-ап не сразу строился…
  Вон из комнаты.
  Варево Картер на подходе: снижаем градус, доводим до готовности на тихом медленном огне. На событийном интервале от увиденного в комнате до разоблачения в том (лишенный напрочь былого эротизма эпизод с фальшивой лаской графа, случающийся после его скоропостижного возвращения) имеем психологическую прозу. С развязкой, упирающейся пафосом в Дюма-отца: казнь падшей женщины. етить, наколку Леди Винтер мне в плечо!
  Тем временем на авансцену выходит мать – вот так ризома! Мать как приключение. Персонаж и вовсе из другого те(к)ста: её младые годы ещё только будут описаны, и сделает это не Анжела Картер, а Кэти Акер в своём cut-up`е «Киска король пиратов». Такой вот бродячий герой, сквозной на вылет. Правда и у самой Картер этот тип впоследствии проявится. В романе «Ночи в Цирке» (1984) он станет зваться Лизи – она спутница воздушной акробатки Феверс и снова что-то типа матери.
  И вот она из привилегии отсутствия в реестре действующих лиц «Кровавой комнаты» (упоминалась лишь вначале как воспоминание и через непрямую речь наличествовала в немой сцене с телефонным звонком, но это ни на что не намекающие обстоятельства), врывается, будто жандарм в «Ревизора», на просцениум и начинает вытворять с сюжетом всё, что ей вздумается. Мать разрубает Гордеев узел казни, ситуации бестолковой, оглашенной и от того столь страшной. Попутно убивает Бороду. И действие прекращается.
  И больше его не будет…

  Хотя мы и узнаем, что живут оставшиеся dramatis personæ втроём в составе: недолго вдовствующая героиня, её мать и возлюбленный Жан-Ив, слепой настройщик рояля, коронованный именем при загадочных обстоятельствах. – вот тут опять захотелось метнуться в комнату самой Картер – посмотреть на источники и, может, понять кто он и зачем, или просто спросить. Ну и ещё разведать, чем Святая Цецилия заслужила упоминания из уст графа, ведь ей-то голову и не срубили. Не мог же он так фатально материализовать слова.
  Точно повинуясь воле Жан-Ива, последующее бытиё семейства не наполнено действиями и событиями, ибо хотя они и происходят, описать слепцу их не по силам. Но и в оцепенелой тушке текста ещё осталась капля крови, поддерживающая жизнь. Одна, и та не в собственности троицы героев, а достоянье комнаты и ей принадлежит, или наоборот – субарендатор? Так или иначе, капля, что сложила воедино нити судеб их, и пропитала весь образованный канат, теперь же вяло, но участливо, им в такелаже заправляет из резиденции на лбу княжны. И место дислокации здесь неслучайно – это штандорт; координаты определены так, чтобы ни героиня, ни её возлюбленный увидеть каплю не могли, разве что в отражении. Зато всем остальным она видна.
  И эта капля уже после развязки стоически влачит покойное повествовательное тельце лишь для того, что б рассказать нам о себе, а значит и о них – об убиенных девах, навечно смешанных в её объёме и заточённых в неё как в сосуд. Хотя они и выбрались из своей комнатной тюрьмы, но стену плёнки новой им не разорвать, и так близки, плоть к плоти героини, будто срослись, но в мир живых им не пробраться никогда. И они немы…

  
  

  Продолжение следует...

  прим:
  *синим курсивом выделены промежные мысли вслух
  

  
  1 – произносится медленно и растяжно, типа «Let It Slide» Mudhoney

  4

  184