Рецензия на книгу
Ташкент - город хлебный
Александр Неверов
serafima9996 июня 2014 г.Об этой книге мне рассказала мама, когда однажды, на очередных кухонных посиделках, зашел разговор о нашей семейной истории. Да... Голод, который в буквальном смысле сожрал большинство людей тогда, в смутный и жуткий послереволюционный период - это одно из наиболее страшных бедствий двадцатого века.
По сравнению с голодом в Поволжье американская Великая Депрессия кажется какой-то (и да не воспримут мои слова, как бессердечные и циничные) гламурной картинкой.
Так уж получилось, что эта книга попалась мне сразу после "Гроздья гнева" Стейнбека, и, если сравнить путь Мишки, жадно глодающего арбузные корки, и путь Джоудов, переживающих, как бы купить мяса и кофе (а сравнить можно, ибо одна из сюжетных линий произведения Стейнбека схожа с основной линией книги Неверова), настоящий голод, настоящая разруха и настоящая трагедия по-настоящему чувствуются, все же, в первом случае. А может, все дело просто в генетической памяти, и, будь я гражданкой США, то Великую Депрессию воспринимала бы, как свою, личную трагедию? Кто знает...
Книга Неверова очень страшная. В качестве примера приведу пару цитат:
Голые бабы со спущенными по брюхо рубахами, косматые и немытые, вытаскивали вшей из рубашечных рубцов. Давили ногтями, клали на горячие кирпичи, смотрели, как дуются они, обожженные. Мужики в расстегнутых штанах, наклонив головы над вывороченными ширинками, часто плевали на грязные окровавленные ногти. На глазах у всех с поднятой юбкой гнулась девка, страдающая поносом, морщилась от тяжелой натуги.
Колеса вагонные дразнят:
Не доедешь,
Не доедешь,
Смерть!
Не доедешь,
Не доедешь,
Смерть!
Нельзя оставаться на маленькой станции в безлюдной киргизской степи:
голод с'ест,
вошь с'ест,
тоска с'ест,
отчаянье…
На станции мужики торопливо попрыгали. Остались на крыше вагонной только Мишка с Трофимом да мертвая баба с желтыми оскаленными зубами.
Старик свернулся комочком, положив кулак под голову, а солдат, разглядывая деревянную ногу, глухо сказал равнодушным мертвым голосом:
— Пропадем!
Дикий крик одиноко прорезал черную ночную тишину:
— Мамынька!
Бежал Мишка недолго.
Сзади его хватили киргизские руки, в уши кричали страшные киргизские голоса:
— Смерть!
Прошел он шагов двадцать в одну сторону — остановился.
— Заплутаешься!
Прошел шагов двадцать в другую сторону, — опять остановился.
— Не выберешься. Мать, наверное, думает: едет сынок или умер давно. Может быть, и сама умерла, и Яшки с Федькой нет давно.
Играла гармонь, плясал веселый мужик, а с путей несли раздавленную бабу, залитую кровью. Или нечаянно попала она под колеса маневрового поезда, или сама бросилась с тоски и голода — никто этого не знал, никто об этом не спрашивал.Одни только Мишкины рефрены, мягко говоря, навевают тоску. А там на протяжении всей книги только смерть, нищета, грязь, болезни, и прочие "прелести". Советский... не, не реализм даже, а натурализм.
Безусловно, это не детская книга, хоть и написана детским языком. Однако, прочесть ее должен каждый ребенок. И чем раньше, тем лучше.6311