Рецензия на книгу

• 

  knigopilka11 октября 2023 г.

  Святыня человеческой культуры… Насколько древнее, значимей, — страшнее — человеческая жизнь…

  Борис Пильняк — имя не сказать, чтобы забытое, но и не очень известное. Видимо, из-за созвучия его путают то с Пастернаком, то с Бабелем, то даже с Пикулем. А между тем, Пильняк как писатель обладает особым художественным вкусом, ритмичен в малой прозе, кинематографичен в романах, умеет комбинировать композиционные приемы и мастерски расслаивать и сводить воедино сюжетные пласты.

  Сегодня, в день рождения писателя 11 октября, отдаю должное его таланту чтением рассказа “Старый сыр”.

  Предупреждаю, что в рецензии будут спойлеры, так как я хочу разобрать структуру композиции, а она здесь реально хороша и сложна.

  Рассказ начинается с анонимного письма без даты, отправленного из России в Англию. Письмо написано молодой женщиной, некогда путешествовавшей по Европе, а теперь живущей с мужем и его родными на небольшом хуторе в киргизской степи. Она с ностальгией вспоминает прекрасный Лондон и бодро описывает безымянному английскому другу свою нынешнюю жизнь (тут возникает настоящая идиллия с яблоневым садом, приятным трудом по силам, дружбой и прочим). Сложно сказать, что выглядит более привлекательным в этом: Лондон или киргизская степь.

  Затем повествование меняется: следуют две дневниковые записи Ольги, снохи той самой Марии, что написала первое письмо. Она живет на том же хуторе, однако в ее записях жизнь в степи выглядит не так лучезарно. Ольга более насторожена, пуглива, появляются слова “революция” и “восстания”, поставлена дата: сентябрь 1918 года. Главное, что в дневнике Ольге возникают дикие киргизы:

  
  Какая страшная кругом степь, пустыня; когда заезжают киргизы и останавливаются отдохнуть, они вынимают из-под седел сырое, прелое мясо и жрут его, разрывая зубами.

  Ольге снятся кошмары про Лондон, который в письме Марии выглядит как оплот цивилизации, она с отвращением описывает дикарей, приехавших на хутор:

  
  Андрею и Николаю — не понравился их визит, но мама думает, что с дикарей нечего спрашивать приличий, а то, что они скинули с себя всегдашнюю свою маску трусости и забитости, почувствовала себя — пусть нелепо гражданами, это хорошо…

  Дневниковая запись обрывается на словах, что в степи раздался выстрел, и муж пошел узнать, в чем дело.

  Затем повествование снова меняет ход. Автор от интимных документов (письмо и дневник) жительниц хутора переходит к изображению жизни вокруг: текст ускоряется, строчит запятыми и тире как пулеметными очередями. Сравните два фрагмента:

  "Сегодня прозрачный, пустой осенний день, утром я видела, как стрелкой на юг потянули журавли, — от них всегда грустновато, как-то бередится душа, и сама хочешь к ним. В саду уже падают листья, он редеет, становится непривычно просторным, и слышно, как падают забытые яблоки… А к вечеру пошел дождь, заморосил, заволок небо. Стал дуть мокрый ветер, обшаривает все, все пронизывает. Ночь черная-черная, ничего не видно. Степь теперь страшна, мокрая, темная, пустая. Шумит нехорошо, жутко сад. Мы все собрались в столовой, каждый со своим делом, — я сижу в сторонке и пишу это".

  А в новом абзаце уже:

  "В исполкомах, в управах, в чрезвычайных комиссиях, в контрразведках, в штабах армий — трещали телефоны, толпились курьеры, дымила махорка, писались приказы, узнавались истины, открывались предательства, мелочами проходили геройства и глупости, спали на столах, туг же ели и трудились, на задворках расстреливали, у парадных дверей вешали плакаты, и охрипшие люди с парадных дверей, с тумб, со столов — кричали, кричали тем, кто шел, шел, шел мимо"…

  То есть картина ностальгического прошлого и иллюзорно прекрасного настоящего из письма в Англию сначала меняется на грустные и тревожные дневниковые записи, а потом на резкие штрихи общего фона: оказывается, хутор живет не сам по себе, а находится в густом месиве революционных событий.

  Следом в тексте появляется полуграмотная бумага (и какой это контраст с полными поэзии женскими записями из начала рассказа):

  “А так же доношу што по сарынским пустошам недели две тому назад прошли киргизы сто человеков вооружены винтовками грабили хутора мужиков брали в плен а потом в степу резали. Бабов почитай всех перепортили, а скотину не так воровали как разогнали, што только наделали. Апрошли они шешнадцать хуторов и три села. Мы теперь нарядили мужиков ловить по степу скотину. Што делать?”

  То, что на хуторе произошло нечто ужасное, читатель уже догадался. И автор не тянет, а тут же дает первую развязку: секретарь исполкома, которому адресовано донесение, вспоминает, что банду киргизов, о которой сообщает председатель, уже положили из пулеметов. Так что донесение кладется под сукно, а автор сразу же отправляет нас к костру в степи, где сидят киргизы. Те ли это киргизы, которые разграбили хутор и были убиты, или другие? Напряжение нарастает, и вся эта петля между событиями прошлого выполнена действительно мастерски.

  В итоге Пильняк переносит нас в момент первого выстрела, о котором написала Ольга в своем дневнике. Следует жуткое и очень натуралистичное описание грабежа, убийства и насилия. Те самые милые образованные люди, чей внутренний мир был показан нам в начале рассказа, становятся жертвами дикого насилия. Автор бесстрастно описывает происходящее со стороны, лишая жертв даже имен. Нет больше Марии, Ольги, Андрея, Николая, мамы… Есть две женщины, старуха и обезображенный человек в крови:

  "Киргиз сверху видел, как из дома с крыльца трое потащили женщину, за руки и за ноги, волоком. Киргиз перебрал вожжами и чмокнул. Потом крики опять стихли. Внизу в свете пожара бегали люди, безмолвно. Потом опять кричали женщины. Четверо наверх прикатили бочонок и, не дожидаясь всех, здесь же пили, подставляя шапки под кран, — из шапок. Пожар разгорелся сильней, в черный мрак, в дождь и ветер летели галки, — и живое воронье, разбуженное пожаром, закаркало над черной степью. Двор опустел.
  Опять закричала женщина:
  Спасите!.. Пустите, я же умру!.. — —
  Женщина выбежала из мрака на огонь и побежала. За ней бросилось человек десять, ее повалили тут же у пожарища. От крылечка, прежде незаметный, волоча себя руками, обезображенный, в крови, пополз человек, он протянул руку и выстрелил в кучу киргизов, — тогда стоящий наверху, почти не целясь, выстрелил из винтовки и видел, как пуля разорвала голову".

  Абсолютно жуткая сцена, после которой автор уводит нас в безлюдную степь и повторно доводит банду киргизов до расстрела (это важный момент), а потом показывает сцену похорон погибших и повторное (тоже важный момент) составление донесения комиссаром: “убили — мужчинов двоих (подумав, он переправил — троих); изнасиловали — — двух женщинов и одну старуху; съели одну кобылу; сожгли один сарай”.

  Почему я подчеркнула авторские повторы, касающиеся возмездия киргизам и фиксации их преступлений? По мне эти моменты показывают, что над хаосом и насилием вокруг хутора уже проявляется новый порядок. То есть та самая цивилизация и русская (уже социалистическая) культура уходит вперед от кочевнических костров и раздирания зубами сырого мяса.

  После этого действие рассказа перемещается в цивилизованный Лондон, и появляется тот самый безымянный (тоже хорошая деталь) адресат, которому давно-давно отправляла письмо Мария. Автор подробно описывает быт русского пожилого эмигранта и буквально доводит нас вместе с ним в кабачок, где бывал еще сам Диккенс.

  Там эмигрант рассказывает другому русскому пожилому эмигранту концовку истории семьи с разграбленного хутора в степи. Мы узнаем, что все эти события произошли четыре года назад. Женщины выжили и смогли принять родившегося после группового изнасилования киргизенка.

  Эмигранты платят за ужин и расходятся по домам. Ночью старик думает о России и понимает, что “ничто не будет оправдано, если он не понесет свои кости на свою землю”.

  Пока старик тоскует в туманном Лондоне, в степи в то же время “всю ночь три женщины работали у плотины, бодро и весело: спешили починить плотину, чтоб ее не разорвала вода, рубили топорами дерево, таскали землю, забивали сваи. Перед рассветом, как всегда, на несколько минут стало особенно темно, и после этого быстро стал лиловеть восток. Тогда стало слышно, как забили крыльями птицы, поднимались с земли, чтобы лететь на север, к гнездам”.

  И все это Пильняк уместил в менее чем 40 000 знаков! Какое потрясающее переплетение тем и временных пластов! Родина, революция, насилие и цивилизация, личная история конкретных людей… Все реально, все звучит и пульсирует, всему веришь.

  Почему рассказ о русско-азиатской жизни помещен в рамку английского быта? Почему названием выбран “Старый сыр” (это название кабачка, где беседуют старики)? Безусловно, здесь есть идеологическая повестка: эмигранты — представители дряхлой культуры рассказывают про жизнь оставшихся на родине, ставя на ней клеймо “страшная трагедия” и закусывая сыром с легким запахом пота. В России в это время пережившие ту самую страшную трагедию в настоящем поту работают и встречают новый рассвет.

  Но помимо идеологии у Пильняка звучит еще одна мощная тема: жизнь (в том числе и дикарей киргизов) оказывается сильнее святыни и величия человеческой культуры. Именно жизнь порождает, убивает и вновь порождает культуру.

  Рассказ был написан ровно сто лет назад в сентябре 1923 года. Для меня это один из лучших текстов о 20-х годах 20-го века в России.

  Браво, Борис Пильняк!

  Содержит спойлерыОткрыть

  7

  213