Рецензия на книгу
Петербург
Андрей Белый
rvanaya_tucha25 февраля 2014 г.
Очень странно, что Белого никто ни разу не назвал сумасшедшим. Не называйте меня тоже!Ветер со всех четырех сторон, линии, октябрятская песня, человеческая многоножка — эта та белая горячка и реальность, которая в нас взрастает по ходу существования в этом городе. Это так же неизбежно, ты пьешь алкоголь — твое сознание постепенно меняется, медленнее или быстрее, более или менее это заметно, но оно всегда меняется. Так и тут: ты живешь в этом городе — твое сознание постепенно меняется, медленнее или быстрее, более или менее это заметно, но оно всегда меняется, химический состав клетки, что-то там в мозгу вымирает, что-то активизируется, что-то уходит в запас, это неизбежно. Петербургский текст существует физически, его можно осязать, как нас можно потрогать тоже.
Это не тот Петербург, который может вообще кто-то узнать, этого не почувствовать как-то вдруг, если в этом не жил, и в этом нет ничего плохого или хорошего, и это не хвастовство, потому что на самом деле страшно. Эта тоска, смешанная с помешательством и постоянным желанием куда-то идти, тяжесть домов, тяжесть воздуха, кошмар, это всё же неописуемо. Это внезапно ложится на плечи и с этим ничего не сделаешь, оно в тебе живет и растет а ты даже не подозреваешь, а потом уже не можешь это вынуть. В детстве Медный всадник казался мне просто достопримечательностью, объектом, что мы проходили на краеведении, и мне он был чужд и даже иногда неприятен, потому что я не понимала, зачем. Теперь я часто прохожу мимо, но редко смотрю ему в лицо, теперь это медный гость, он зловещий и иррациональный, он наполнен силой, из-за которой воздух вокруг вибрирует. Есть Петербург профанный, и есть мифологическое четвертое измерение, и оно, конечно, никак не связано с тоскливым Петербургом, нет, это именно мифологический город, и иногда в него случайно попадаешь, тебя туда вносит, ты вроде как зашел не в то измерение, думаешь — упс, пойду-ка я, но тут оно может только само тебя выплюнуть. Это больше всего похоже на ощущения из кино, когда герой идет по своей обыкновенной цветной реальности, а потом заходит в дом, двор, за угол, моргает и оказывается, например, в иррациональной черно-белой реальности внезапно, или там всё цветное, но вообще нет никаких людей, или всё цветное и все люди и машины есть, но все недвижимое, застывшее, а ты только двигаешься между всем этим. Эта такая лента Мёбиуса в пространствевремени, где нет разрывов между настоящим и вечным, между конечным и вневременным, между я и они, между банальным, избитым городом, в котором я просыпаюсь по утрам, учусь, ем суп, разговариваю, брежу, переживаю чью-то смерть, в котором хрущевки, зоопарк и всенощная на пасху в лавре, и существующим где-то во всегда городе, где медный хозяин встречает в дельте гостей на летучем голландце, храм Соломона, обращенный на юго-восток, каждый день озаряется восходящим розовым солнцем, черные кубы летают по линиям и проспектам, разрезающим пространство кровоточащими полосами со вспухающими краями и всегда весна зима и осень. И вот можно ходить тысячу раз по одному маршруту, но на тысячепервый или миллион пятьдесят девятый раз, выйдя из библиотеки на Невский проспект или повернув с Дворцовой на Мойку или, скорее всего, выйдя на набережную и взглянув в воду, ты с ужасом увидишь вокруг себя этот мифологический чужой — оттого что непонятный — не твой петербург, в котором тебе ничего не родное и не теплое. На тебя глядят металлические и каменные люди и звери, а потом тебя выбрасывает обратно в твое время и пространство — тоже случайно, неожиданно, без предупреждения. И ты ходишь, как будто что-то подсмотрел, тайную жизнь петербургских памятников, а рассказать не смеешь, да и язык не повернется.Это очень опасная проницаемая граница, которой я всегда держалась при чтении — бывают моменты, секунды в существовании, когда вдруг, ни с того ни с сего, на несколько секунд моя реальность меняется, как будто к ней применили фильтр, и все звуки становятся дьявольской какофонией, лица людей, если они есть рядом со мной, искажаются кошмарными гримасами чертей, а самое страшное это человеческий голос, его не описать; и физические ощущения неприятия окружающего такие, мне кажется, как будто я, глухая и слепая от рождения, единосекундно обрела слух и зрение. Весь прочитанный Булгаков во мне и все посмотренное мистическое кино заставляют мое сознание воспринимать это как — вдруг на эти секунды все полотна пространств и космоса становятся проницаемы, и я вижу обратную, по-настоящему страшную сторону всех вещей, дьявольскую сторону. Это несколько секунд, потом все так же внезапно становится в норму. Часто это когда вот бывает ночью просыпаешься внезапно, не понял сам, почему, в холодном поту и не можешь воспринять реальность реальной, и вот на этой границе, отчасти во сне, а отчасти уже в бодрствовании это часто бывает, но и так, по ходу жизни, тоже. Так вот «Петербург» — на грани фола, в тонкой прослойке пространства времени между этой, нормальной, божественной реальностью и той, дьявольской, которая прорывает иногда брешь в тонком, как бумага, заслоне и строит гримасы в эту дырку. А Белый — как раз кино, показанное на этом бумажном заслоне.
4273