Рецензия на книгу
Приглашение на казнь
Владимир Набоков
barium18 февраля 2014 г.«Приглашение на казнь» часто сравнивают с «Процессом» Кафки. Пожалуй теперь любое явление, которое покажется нам абсурдным, тут же будет подсознательно отсылаться нами к Кафке. И это тем более удивительно, так как «Процесс» начинается со смерти (пробуждения) главного героя, причём он даже и не догадывается что умер, но потом, постепенно, перестаёт удивляться, и даже, как-то объясняет всё то что с ним происходит. А происходит с ним то, что и должно происходить с каждым умершим - небесный суд. Причём суд сам по себе и не нужен, так как «высшей силой» приговор выносится сразу же, возможно ещё и до смерти. Сам суд всего лишь ритуал, вернее он был бы ритуалом, в эпоху до всеобщего образования и просвещения. Сейчас же, этот ритуал заменён бюрократической волокитой. И герой понимает, что нужно пройти эту бессмысленную процедуру, более того, вся прожитая жизнь воспринимается как эта бессмысленная бюрократическая волокита, ведь всё уже решено, с той лишь только разницей, что у живых земной суд проходит не на чердаках, а в специально отведённых для этого зданиях. По сути вся наша жизнь ритуальный небесный суд от которого уже ничего не зависит, хоть нам и дают надеяться на то, что от нашего правильного поведения на этом процессе может измениться решение суда.
У Набокова же, книга начинается с вынесения смертного приговора. Живые люди приговаривают главного героя к смерти. Что же такого ужасного и страшного он совершил? Главный герой не участвовал в спектакле под названием жизнь, он не играл роль в бессмысленном сериале, в котором все актёры фальшивят, декорации иллюзорны, но самое страшное даже и не это, а то что все актёры, играют настолько искренне, что готовы умереть на сцене ради эффектной реплики. Эта иллюзорность и путается нами с абсурдностью Кафки. Так тюремная камера вдруг оказывается кабинетом директора тюрьмы, маленькая девочка, то дочь тюремщика, то дочь директора, тот кто пытался спасти главного героя оказывается его палачом и т.д. Цинциннат даже свою мать обвиняет в том что она неправильно подобрала бутафорский реквизит - пальто мокрое, а обувь сухая. И его мать сразу же находит объяснение вспоминая про галоши, настолько для неё эта роль естественна. Цинциннат единственный кто не живёт для других, за это его и осудили. Он даже не играет роль ревнивого мужа, зная о том что его жена изменяет. Отказавшись играть бессмысленную роль в глупом жизненном спектакле, Цинциннат приобретает бессмертие души.Ну и в завершение цитата из книги «ВЛАДИМИР НАБОКОВ: РУССКИЕ ГОДЫ» Брайан Бойд
В предисловии к английскому изданию романа Набоков шутит, что единственным писателем, оказавшим влияние на «Приглашение на казнь», был «меланхоличный, экстравагантный, мудрый, остроумный, волшебный и во всех отношениях великолепный Пьер Делаланд, которого я выдумал». Юмор этого высказывания состоит в том, что оно недалеко от истины. Набоков придумал Делаланда, когда писал «Дар», а именно работа над этим романом и явилась подлинным источником «Приглашения на казнь».
К середине 1934 года Набоков с головой ушел в книгу Федора «Жизнеописание Чернышевского». Как он говорил Ходасевичу, Чернышевский часто заслуживал презрения, но иногда — восхищения. Передавая Федору свое отношение к Чернышевскому, он писал в третьей главе «Дара»:
«Ему искренне нравилось, как Чернышевский, противник смертной казни, наповал высмеивал гнусно-благостное и подло-величественное предложение поэта Жуковского окружить смертную казнь мистической таинственностью, дабы присутствующие казни не видели (на людях, дескать, казнимый нагло храбрится, тем оскверняя закон), а только слышали из-за ограды торжественное церковное пение, ибо казнь должна умилять.»
Биография Чернышевского, которую он изучал, напомнила ему об отвратительном фарсе российской карательной системы: Чернышевский был приговорен к смерти и подвергся гражданской казни — пытка Достоевского, превращенная в нелепый ритуал, — прежде чем приговор был заменен на сибирскую ссылку. Набоков пишет далее:
«И при этом Федор Константинович вспоминал, как его отец говорил, что в смертной казни есть какая-то непреодолимая неестественность, кровно чувствуемая человеком, странная и старинная обратность действия, как в зеркальном отражении превращающая любого в левшу: недаром для палача все делается наоборот: хомут надевается верхом вниз, когда везут Разина на казнь, вино кату наливается не с руки, а через руку; и если по швабскому кодексу в случае оскорбления кем-либо шпильмана позволялось последнему в удовлетворение ударить тень обидчика, то в Китае именно актером, тенью, исполнялась обязанность палача, то есть как бы снималась ответственность с человека и все переносилось в изнаночный, зеркальный мир.»
Не удивительно, что Набоков почувствовал в этот момент потребность прервать работу над «Даром» и немедленно перенестись в зеркальный мир «Приглашения на казнь».
В последней главе «Дара» Федор, закончив жизнеописание Чернышевского, признается Зине, что когда-нибудь он напишет роман об истории их знакомства — другими словами, сам «Дар», но вначале он должен подготовиться к этому и перевести одного старинного французского умницу, Пьера Делаланда. И в той же главе он цитирует несколько мыслей Делаланда, изящно опровергающих смерть. «Приглашение на казнь» было написано раньше, чем пятая глава «Дара», но вот уже больше года у Набокова существовал подробнейший план всех его частей. К тому времени когда Набоков решил позаимствовать у Делаланда эпиграф для «Приглашения на казнь», тот успел стать его старинным другом и источником вдохновения. Набоков точно знал, что значит для него Делаланд, «цитата» из которого, вынесенная в эпиграф, — на первый взгляд не более чем шутка — воспринималась им всерьез: «Comme un fou se croit Dieu, nous nous croyons mortels»669
