Рецензия на книгу

• 

  Athaniel6 февраля 2014 г.

  СТАРАЛАСЬ БЕЗ СПОЙЛЕРОВ)))))))))))

  Когда прочитала книгу в первый раз, лет 6 назад, больше всего была в шоке от того, как мог настолько убедительно, правдоподобно рассказать о чеченской войне автор, который наверняка даже не ездил в Чечню, чтобы общаться с солдатами, собирать материал... Роман показался снятым с жизни и абсолютно достоверным. Сейчас, разумеется, видно эту "повествовательную рамочку", видны литературные приемы, ради которых не нужно никуда ездить - достаточно лишь быть великолепным профессионалом. Мастером своего дела, сродни "бензиновому королю" майору Жилину. Если ориентируешься в создании художественного пространства так же безукоризненно, как ГГ в чеченских дорогах, если можешь организовать сюжет так же отточено, без малейшего промаха, держать читательское внимание на каждой странице с неумолимой цепкостью - как Жилин организует безукоризненно четкие поставки солярки и "чичам", и "федералам" - зачем куда-то ездить?) Всю нужную информацию, все детали, придающие повествованию достоверность, можно найти в репортажах. А держаться сюжет все равно будет на воображении автора и его мастерстве в организации повествования. Я не читала других произведений Маканина - и не хочу, после "Асана", предпочитаю, чтобы он остался для меня автором именно этого романа - но его писательский профессионализм и мастерство в конструировании художественной действительности стали для меня неоспоримы.

  Другой момент, изменившийся при повторном прочтении - понимание проблематики романа. В первый раз я была настолько потрясена цинизмом и, так сказать, "всеобъемлющестью" распила в чеченской кампании, что роман однозначно стал для меня произведением о распиле. А зловещая "п-п-пачка" денег, сыгравшая роковую роль в судьбах двух персонажей романа - вполне одушевленным существом, в которое можно стрелять, в которое так хочется стрелять, видя именно в ней средоточие и причину всех бед и зол войны. Но это прежнее понимание было слишком однобоким, недооценивающим талант и психологизм Маканина. "П-п-пачке" денег противостоят чувства и привязанности. Автор, устами ГГ майора Жилина, армейского снабженца, распильщика средней руки, опровергает представление, что на войне все решают деньги, а чувствам нет места. Отнюдь. Чувства значат очень многое, и часто перевешивают соображения корысти.
  

  
  Война полна суррогатных чувств. Без них нельзя… И как бы ни играли в игру основные инстинкты, подай душеньке (душе) какое-никакое теплое чувство. И чувство вдруг возникает… Окопное или не окопное — неважно. Кореш почему-то тот мужик, а не этот… А ненависть почему-то к толстому повару… Тоже чувство /.../
  Чувства, получувства, а то и просто странные чувствишечки возникают там и тут, как живые искорки, — они искрят, они пробивают наш ежедневный страх смерти… Война — дело чувствительное… И всякое невнятное чувство, как приблудная собачонка. Увидел ее — и на сердце теплее. Надо же кого-то погладить, подергать за ухо, приговаривая хрипло и ласково: «Ах ты, сука… сучоночка…» — и пусть виляет хвостом, лижет руку или даже уссытся от ласки. Или дать легкого пинка. Хоть бы и тупому, заснувшему на посту солдату (порежут взвод)… Тоже жуть как охота дать ему пинка… И тоже, оказывается, кстати. Солдат становится роднее! Если дать ему пинка… Потом даже извиниться, покурить с ним вместе…
  Чувства возникают слепо. Чувства на войне слепые.И, может быть, поэтому так мощно, так сильно подслеповатые чувства вдруг сотрясают нашу душу (что ни говори, припрятавшую для кого-то жалость).
  

  Майор Жилин оказывается перед выбором между расчетом и чувствами. У него есть должник-вертолетчик, обязанный совершить один вылет за поставку солярки. Как правило, этот вылет совершается для прикрытия крупной колонны бензовозов, при поставке особо важной партии с особо крупным наваром для "бензинового короля" Жилина. И есть два "контуженных шиза", которых майор обещал доставить в их "родную" воинскую часть, которые батрачили на него за эту возможность больше месяца, и к которым майор успел по-отечески привязаться, как люди часто привязываются к беспомощным, зависимым от них существам. Майору долго не предоставляется возможность выполнить обещание, и шизы шизеют день ото дня. Воинская часть ребят находится в Ведено - слишком удаленном и опасном участке, майор даже не отправляет туда бензин по заявкам. Не отправляет и ребят - слишком привязался он к ним, чтобы подвергнуть опасности. Тем сильнее он обижается, когда подслушивает их разговор. Ребята не верят, что он вообще хочет их отправить, они считают его бездушным делягой, который эксплуатирует их безвозмездный труд и хочет подольше задержать при себе.

  
  Олег успокаивал, такой рассудительный:
  — Как только Хворостинин поведет колонну, сразу и мы… Майор нас отправит. Майор Жилин правильный мужик.
  — Крутит он… Сколько раз он нас надувал. Завтра, завтра! день-два!.. И опять завтра!
  Олежка повторил:
  — Он правильный мужик. И он твои деньги взял.
  — И что?
  — У него семья. Значит, деньги для него важно… Деньги не просто так.
  Алик фыркнул:
  — Деньги?.. Для него сотня долларов не деньги… Они здесь такими тысячами ворочают! Они думают, солдатня ни хера не понимает, кроме как пожрать… А мы понимаем!.. Мы еще как понимаем! Я даже не знаю, зачем он взял мою зеленую бумажку… Подтереться!
  Олежка:
  — Я щас дам тебе воды…
  — Подтереться ему было нечем!.. Вот и взял!
  

  Жилин взял "бумажку" Алика чтобы сохранить для него же. Чтобы не отобрали другие солдаты, чтобы не раскрутили парня проиграть деньги... Он собирался вернуть ему стодолларовую купюру в день отправки, чтобы увидеть удивленные глаза Алика. Оскорбленный, разозленный, он отдает было приказ отправить ребят с другой колонной - менее надежной, менее прикрытой, но более ранней. Пусть получат, что хотели, пусть отправятся скорее, и он не будет больше беспокоиться о них. Но потом понимает, что нет смысла обижаться на них, и отменяет приказ. Ребята отправляются с той самой колонной, на которую Жилин истратил свой неприкосновенный вылет, пожертвовав безопасностью будущих прибыльных партий...

  
  

  Попади в засаду мой бензин, моя солярка… что делать?.. Василек в помощь моей горючке может не вылететь. Если вылет будет уже потрачен… «Сашик, — скажет, — я вроде отработал!»… Он обязательно скажет вроде… Как будто не очень помнит. Но он помнит. И я помню… Мы оба все помним.
  Конечно, он дружбан, боевой дружбан, и он вполне может вылететь и прикрыть в счет будущего. По-соседски. Может одолжить мне срочный вылет вертолетов… двух, скажем… как одалживают соседу две, скажем, сотни зеленых до понедельника. Может вылететь, а может и не вылететь.
  Жадность выползла. Слышу, как жаба зажимает мне сердце. И как я отшвыриваю, гоню ее. Смешные мы люди!.. Мне жалко лупоглазых пацанов пополнения, но мне с той же силой жалко мои будущие деньги (мой будущий бензин, солярку)… Пополнение прибудет в Грозный еще и еще, а вылет-то у Василька для меня один!..
  Эта жалость к лупоглазым навязчива. Сотня пацанов в камуфляжах и с автоматами… На БТРах, на танках… Сопливые и лупоглазые. Нельзя их жалеть, говорю я себе. Это война… Нельзя жалеть, — повторяю. Это война… Они приехали убивать. Они должны убивать. И война тоже должна убивать их…
  Они должны убивать, майор Жилин…. И они будут убивать… Даже завтра… Отстреливаясь и попав в засаду.
  Но ведь еще и мои шизы? А как же они, эти двое?!

  
  У войны свой событийный ряд. Свое течение… А я только человек. Один из.
  Волна фатализма настигает и накрывает меня. Накрыла… Меня нет… Будь что будет… Война, как вода… Течет и течет… Я никто. Я мелкий и маленький.
  У меня мои бочки. Мой бензин. Мои склады.

  
  Внезапным движением руки я вдруг разом снимаю с себя тяжесть. (Снимаю умолчание. Грех умолчания.) Вынимаю мобильник. И с этой своей маленькой железячкой отхожу чуть в сторону от своего большого железа, — от громоздящейся горы выгруженных пустых бочек. И от продолжающегося там грохота. Еще и отворачиваюсь. Чтобы лучше слышать.
  — Василек… Это я… Ты сегодня летишь на Ведено?
  ...
  — Пока они кучей… Завтрак кончают. Звездани как следует.
  — Звездану.
  Отбой.
  Зато теперь, когда слова вырвались, мне слова эти жаль по-настоящему — жадность набрасывается на меня вся и целиком. Свирепое чувство. И какая жаба душит!.. Я едва не в голос стону от растраты. От перерастраты! Постанываю… Я ведь в одну минуту потерял ресурс. Бизнесмен, мать твою.
  Ну, да, да, да, не все измеряется в деньгах… Знаем… Но ведь ресурс. Ведь крылатый Василек мне должен ровно один раз… Случись теперь с бензином, с моей горючкой, кто поможет? Хоть криком кричи!.. Кто вылетит и кто мне отбомбит сраный северный лесок в долг?.. Никто. Еще и посмеются. Так и слышу гнусно-штабные импотентские голоски: мол, вылет надо сос-ты-ко-вать!..
  И почему-то мне стыдно. Лупоглазых юнцов пожалел! Почему-то стыдно. Я вижу себя вполне отстраненно. Сорокалетний крепкий мужик майор Жилин, хозяин складов… Хозяин войны… А слабинка обнаружилась. Еще какая!
  Но что сделано — сделано. Неплохое ж дело оберечь лупоглазых. (И заодно своих двух шизов.) Оберегают же фрукты от мороза.
  «Сохранение солдат — тоже важный для войны ресурс», — вспоминаю я слышанную как-то в штабе дурацкую обмолвку.
  

  
  

  Вот, оказывается, за что должно быть стыдно... За жалость, за человеческое чувство... За растрату ценного ресурса, который используется ради сохранения прибыли, а не чужих жизней. Такова механика войны - даже не механика, душа войны. Неспроста же кровожадный языческий идол Асан, предшествовавший исламу и христианству на Кавказе, хочет теперь уже не крови, а денег. И финал романа можно истолковать так, будто Асан - со всеми своими "аватарами" в романе - окончательно побежден другим идолом "п-п-пачкой". Или не побежден, а слился с ней, перетек, приняв новое обличье, предав всех своих прежних служителей..... А чувства?... Чувства как шли рука об руку с кровью и корыстью, так и будут идти, ничто их не победит и не отнимет... Другое дело, что им не многое дозволено на этой войне и в этой жизни в целом... У них нет права голоса, они просто живут в людях, не влияя на их решения... Лишь изредка прорываясь, и показывая, что здесь главное...

  
  Как писали позже газеты, за журналистку выложили ровно два миллиона зеленых… А не разгони те и эти суки цену, Руслан и я, мы бы выручили талантливую бабенку за десять, ну, двадцать тысяч. И без унижений… Во всяком случае, без публичных. Руслан клялся, что ее замученные глаза были невыносимы.
  Она открывала глаза и оглядывалась, вероятно, только когда ее окликали. Сзади кто-то… Участливым голосом… Она оглядывалась на звук, на хотя бы малый выплеск в голосе доброты. Но доброты не было и крохи. Оклик был лишь способом заставить ее повернуть лицо на кинокамеру. Чтобы ее унижение зафиксировалось на миллионнодорогой пленке. Как фото на долгую память… Это, как сделать улыбку… Чи-ии-из!
  Пусть оглянется… Ее опять и опять снимали… меняя ракурс… И она опять и опять думала, что кто-то ее все-таки позвал, пожалел. И через боль унижения она оглядывалась на голос с копеечной надеждой — как знать!
  Акт? — нет. Побои? — нет. На экране все аккуратно. Не перебрать, не переборщить. (Гнев Москвы может вдруг выйти из берегов.) Ну да, да… Глаза печальны… Но ведь война!.. И все же мелькнуло. Ролик повторяли, но с некоторыми вариациями. Ролик был слеплен из разных кусков… Казалось бы, одно и то же, ан нет!..
  На какую-то секунду склейка кадров дала сбой. Как бы… Недосмотр монтажа. Мелькнула она — нагая… На столе… Несколько пышное белое тело. Слишком белое для промелька. И два мужика. Голозадые, тощезадые, с приспущенными штанами, идущие к ней… Обычные мужики. Им мало чего перепадало в жизни задаром. И тут же обрыв кадра… Опять она привычно сидит на постели. Опять в ночной рубашке. Опять ее глаза.
  Несчастная женщина вдруг взглянула прямо в камеру. Глаза в глаза Руслану. Такие молящие… Так явно просящий милосердия взгляд и столь явная нагота едва не подвели Руслана. Женская мелькнувшая нагота… Его голову охватил туман. В паху заныло. Вот-вот и подвела бы мужская слабость.
  Сглотнув ком и стыдясь, Руслан быстро вышел вон. Поскорее к выходу… Стыдно, но одновременно его переполняло желание. Чертов экран!.. По пути, во тьме Руслан натыкался на продолжающих смотреть… Как они? ведь тоже мужчины?
  Поразительно!.. В глазах пялящихся на экран — что чеченцы, что московские журналюги — в их глазах не было, не читалось никакого желания, пусть даже низменного. Руслан расталкивал глазеющих мужиков… Ни даже гаденького сладострастия, подсматривающего за позором женщины… Даже житейской похоти не было в их взгляде. Ничего. Пустота… Что за люди!.. Хотя…
  Хотя в безразличной пустоте их глаз все-таки плавали какие-то алчные точки… или кружочки?.. Ведь кто-то уже брякнул про цену с шестью нолями. Знакомые кружочки!.. Руслан вдруг догадался: в их глазах плавают нолики. Шесть ноликов. Деньги.

  4 понравилось

  946