Рецензия на книгу

• 

  DKulish2 марта 2023 г.

  многомерные полифонические полотна с тщательно прописанными форева-актуальными смыслам

  На протяжении многих лет я остерегался читать Борхеса, поскольку ещё в молодости выяснил, что громкая прилюдная любовь к данному автору является чётким воспроизводимым признаком токсичных задротов. Если на первой встрече человек яростно рассказывает, как он любит Борхеса, то на второй — с вероятностью практически девяносто процентов начинает душнить, тупить, нудить и/или ныть.

  Тем не менее, среди любителей Борхеса нашлось и несколько нормальных людей. Десять процентов, как математически одарённые люди поняли из предыдущего параграфа. Исключительно из уважения к их памяти я заставил себя приступить к Борхесу. Первые же тексты подтвердили мои опасения. Они были полны самолюбования и прелюбомудрия, но не содержали ни крупицы жизни. Даже знаменитый и раскрученный Пелевиным «Сад расходящихся тропок» оказался нечитаем и громоздок, хотя, конечно, идея того, что китаец помогает гитлеровцам, была свежа до необычайности и вызывала у задротов судороги восторга.

  Главной проблемой оказалось то, что всё наследие Борхеса – это короткая форма: Рассказы, эссе, заметки. Длинную вещь за Борхеса написал Маркес и за это мы Маркеса глубоко чтим и уважаем. А к Борхесу из-за этого ещё лет десять не было желания возвращаться. Насколько я понимаю, Борхес не написал вообще ни одной серьёзной длинной вещи, поскольку сначала зарабатывал на жизнь, а потом ослеп. Это, конечно, Борхеса не оправдывает. Мы знаем множество нездоровых зарабатывающих на жизнь авторов, которые всё-таки что-то написали. Тот же Кафка, например. Но отчасти этот факт объясняет моё столь агрессивное отторжение Борхеса.

  Как известно, люди, пишущие и читающие короткую форму, то бишь, рассказы, страдают многими недугами, из которых леность ума – это самые мелкие цветочки. Ягодками являются прежде всего тошноворно-пафосное самолюбование, ну и заодно уж неспособность не только соорудить сложный сторителлинг, но даже понять, насколько он важен. То есть, любители короткой формы читают книги не потому, что они получают удовольствие от чтения, а потому что они, во-первых, хотят приобщиться к касте начитанных людей, а, во-вторых, поиграть с текстом в игры мозга, доказывающие, что читатель – самый умный. С длинной формой они такие фокусы проделывать не могут, потому что мозг у них ленив и держит горизонт внимания не дальше рыбки Дори. А вот пафосные непролазные рассказы, пестрящие высокоучёными словами и дремучими оборотами, с полным отсутствием сложного сюжета и раскрытия героев — самое оно.

  В рассказах Борхеса именно этот паноптикум играет всеми гранями. Пафосное самолюбование и ритуальная графомания. Много-много лет я не мог понять, чего же это в нём находят многие уважаемые люди, и вот наконец провидение заперло меня в аэропорту со сборником Борхеса под названием «Алеф». После этого провидение сильно задержало самолёт и выдало мне кофе с коньяком. И о чудо! Первым же произведением в сборнике «АЛЕФ» оказалась повесть «БЕССМЕРТНЫЙ». Повесть, Карл! Великолепно и сложно написанный трёхфокальный взгляд на героическое путешествие протагониста в поисках бессмертия и разочарования в оном. Я мгновенно был очарован и сражён.

  
  Мы вышли из Арсиное и ступили на раскаленные пески. Прошли через страну троглодитов, которые питаются змеями и не научились еще пользоваться словом; страну гарамантов, у которых женщины общие, а пища – львятина; земли Авгилы, которые почитают только Тартар. Мы одолели и другие пустыни, где песок черен и путнику приходится урывать ночные часы, ибо дневной зной там нестерпим. Издали я видел гору, что дала имя море-океану, на ее склонах растет молочай, отнимающий силу у ядов, а наверху живут сатиры, свирепые, грубые мужчины, приверженные к сладострастию. Невероятным казалось нам, чтобы эта земля, ставшая матерью подобных чудовищ, могла приютить замечательный город.

  Дальше в сборнике «Алеф» нашлось ещё несколько великолепных вещиц, которые обьяснили мне, за что же Борхеса любят серьёзные чуваки. Это были многомерные полифонические полотна с тщательно прописанными форева-актуальными смыслами, типа отказа от всесилия и бессмертия ("Бессмертный"), или принятия рандомности мира и бытия («Лотерея в Вавилоне»). Язык стал более музыкальным. Завершился сборник рассказом, собственно «АЛЕФ», который хоть и был коротким и схематичным, но всё-таки столь ярко и вкусно описал ЛСД-трип на фоне невроза потери любимой, что тоже мне понравился.

  
  В то знойное февральское утро, когда умерла Беатрис Витербо после величавой агонии, ни на миг не унизившейся до сентиментальности или страха, я заметил, что на металлических рекламных щитах на площади Конституции появилась новая реклама легких сигарет; мне стало грустно, я понял, что неугомонный, обширный мир уже отделился от нее и что эта перемена лишь первая в бесконечном ряду. Мир будет изменяться, но я не изменюсь, подумают я с меланхолическим тщеславием; я знаю, что моя
  тщетная преданность порой ее раздражала; теперь, когда она мертва, я могу посвятить себя ее памяти без надежды, но и без унижения.

  Короче, ребя, у Борхеса читает только «Алеф». Ну и можно ещё «Всемирную историю». Всё остальное ф топпку, чтобы не портить настроение.

  40

  568