Рецензия на книгу

• 

  octarinesky19 января 2014 г.

  Глупые люди. Мы бьем в котлы, заставляя танцевать медведей, а хотели бы растрогать звезды.

  
  Красота.
  Завораживающая, черная красота смерти и саморазрушения.
  Пугающая притягательность конца, упадка, финала - все это пропитывает текст, сперва встречаясь вкраплениями: трупом сбитой лошади; чучелом акулы, плавающим в пронзительной голубизне формалина; чужой болезнью; а потом постепенно, по каплям, собирается в одну тугую цельную мысль, в неотвратимо разворачивающуюся по тексту, подобно змее, идею. Идею красоты не как видимого совершенства, но как перехватывающего дыхание шаткого баланса на краю пропасти за доли секунды до падения. Красоты в смертности всего окружающего и его мимолетности.
  Красота на грани мазохизма.
  Каннингем пишет достаточно просто, но при этом достаточно сложно, с целой сетью отсылок, с выбивающимися кусками - теми, в которых оцепенение созерцания красоты отсеивает все остальное: шелуху быта, работы, воспоминаний. Сам по себе весь текст оставляет странное чувство отстраненности, не-участия, бесчувственного наблюдения со стороны, что бывает очень редко. Книга как бы проходит мимо, вроде ничего не задевая, а потом ты оглядываешься и вдруг понимаешь, что струны сердца у тебя почему-то все разворочены.

  
  Боже, смилуйся надо мной, пошли мне что-нибудь, что я бы мог обожать.

  
  Питер Харрис ищет гения. Ищет художника, нового Рембрандта, нового Мане, который бы показал свет призрачной сущности сквозь телесность. Но в галерее ему приходится выставлять самых обычных художников, востребованных ребят, которые ему симпатичны, но работы которых не убивают и не воскрешают его вновь. Он ищет этой символической смерти, хотя смерть настоящая то и дело окружает его.
  А находит он вожделеемую ненастоящую гибель в брате своей жены, в котором видит не просто красоту, но и отблески всего того, что он знал прекрасным в своей жизни: тень своего брата; тень своей неправильной дочери; свою жену, тень ее молодости. Все эти расслаивающиеся тени собираются во что-то сверхматериальное и давящее, в одного человека, в Миззи.
  И... ничего, собственно и не происходит. Лишь крах надежд, крах желания быть не таким, желания вдруг все бросить. Разбитая едва не воскресшая молодость. Один целомудренный поцелуй и большое разочарование в итоге.

  
  Может быть, на самом-то деле наши сердца разбивает не чья-то невероятная прекрасность, а пронзительное чувство узнавания и родства от встречи с чужой слабостью, унынием, жадностью, глупостью.

  
  Миззи, Мистейк, алмаз моего сердца, мой любимый типаж. Каннингем прекрасно показывает его странную, изломанную и неверную красоту. Телесную красоту, красоту мятущейся души, красоту саморазрушения, пустоты и запрета. Мистейк (Итан, на самом-то деле, но здесь он и правда, в первую очередь - одна большая ошибка), ненужный потерянный ребенок, гений, не знающий, куда деть свою гениальность и есть ли она вообще у него. Проблемный молодой человек: наркотики, спонтанные поступки и изведение нервов родственникам. Есть в нем отражение Себастьяна из "Возвращения в Брайдсхед": та же трагичность, самостоятельно взращенная, та же красота юности, тот же финал впереди.
  Но это "By nightfall", сумерки, еще не ночь. Еще не смерть, не старость, не конец, но уже сгущается в воздухе тьма, маячит перед Питером старость, перед Миззи - смерть от передозировки. За сумерками всегда приходит ночь, так или иначе, никуда не деться.
  Юность уходит, выхода нет, есть только конец, но конец - не выход, просто финал. И финала не избежать, поэтому остается лишь видеть в нем красоту и ждать, когда же ночь падет на тебя.

  18

  95