Рецензия на книгу

• 

  sovin12 января 2014 г.

  Вам нравятся страхи выдуманные, нравятся ужасы, красиво рассказанные, фантастически страшное приятно волнует вас. А я вот знаю действительно страшное, буднично ужасное, и за мною неотрицаемое право неприятно волновать вас рассказами о нем, дабы вы вспоминали, как живете и в чем живете.
  Подлой и грязной жизнью живем все мы, вот в чем дело!

  Не знал трёхлетний Алеша, в какую новую жизнь уносит его пароход от берегов астраханской земли. В одночасье хрупкая дымка благополучия растворилась вместе со смертью отца. Лицо матери изменилось, потеряло прежнее выражение. Стало хмурым, железным, в посиневших оттенках гнетущей тревоги. Теперь мир дохнул на него нижегородской далью, холодным августом и целым ворохом незнакомых лиц. Эти лица явились словно из другого измерения, прежде неведомого ему.

  ДЕТСТВО.
  Итак, открытые ворота деревянного Каширинского дома. Сюда переступил Алеша, чтобы окунуться в суровую сказку, тёмную жизнь "неумного племени". Сырой двор и мрачная красильня, где под вырытым потолком навсегда застряли оброненные сотню раз и уже превратившиеся в заклинания слова: «Сандал, фуксин, купорос». Именно эти причудливые фразы заколдовывали меня, маленькую, которая в своём безоблачном хрустальном детстве зачитывалась детством иным, совершенно противоположным. Многое не понимала, или же, по вине психологического блока, отказывалась принимать. Тем не менее, с постоянной периодичностью, я возвращалась к прочитанному. И каждый раз те или иные события, сцены и эпизоды воспринимались мною по-новому. Совсем по-другому оценивались люди, их характеры и поступки.
  Миры детства и юности Алексея Пешкова постоянно контрастируют и создают чёткую дилемму между белым и чёрным, добрым и лютым, возвышенным и пустым, бабушкой и дедушкой. Началась и потекла со страшной быстротой "густая, пёстрая, невыразимо странная жизнь". И, продираясь сквозь колючие ветки жестокости, в его душе сохранился безграничный внутренний свет, который удалось бережно пронести сквозь годы, не сломаться и не утонуть под "свинцовыми мерзостями дикой русской жизни".
  

  
  Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы с корнем и вырвать её из памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой и позорной

  Характеры героев, окружавших Алешу, были действительно дикими. Ведь в бесконечных буднях - и "горе праздник, и пожар развлечение, и царапина на щеке украшение". Родственники относились друг к другу хуже чужих. Грубые мужики сплошь напропалую напивались и пускали в ход пудовые кулаки. Женщины, как правило, говорили обо всех с ядовитой насмешкой и беспощадной злобой человека, оскорбленного жизнью. Великое исключения представляла собой бабушка. Акулина Ивановна, самый светлый, почти мифологический образ в романе. Очень набожная, богатая душой, сердечная и бескорыстно простая, родилась в нищей семье бродячего шорника. В детстве вместе с матерью собирала милостыню, жила "христа ради", плела кружева и посещала множество святых мест. Вместе со своим отцом скиталась по миру, но ничего грязного и худого к ней не прилипло. От нищих, странников и богомольцев она почерпнула радость, мудрость и огромный кладезь русских сказок. Этими волшебными сказками она с удовольствием угощала Алешу.
  

  
  А когда я вспоминаю бабушку, всё дурное, обидное уходит от меня, изменяется, всё становится интереснее, приятнее, люди - лучше и милей...

  Как же верна незамысловатая формулировка: "Злоба, что лёд, до тепла живет". Бабушка источала это тепло. Она была блаженной большой медведицей, со своей бесконечной добротой, терпением, верой и "тихой милостыней". С Алёшей они ходили вместе в лес, забирались далеко в чащу, собирали ягоды и травы.
  

  
  

  • Ты колдунья?
  • Ну вот еще, что выдумал! - усмехнулась она и тотчас же задумчиво прибавила: - Где уж мне: колдовство - наука трудная. А я вот и грамоты не знаю... Дедушка-то вон какой грамотей, а меня не умудрила богородица.

    Интересно она рассуждала о Боге. Что людям видеть его не дано: ослепнут. Лишь святые глядят на него во все глаза. Еще она видела ангелов: "Ходят двое, как туманы, светлые"... У бабушки была своя религия и свой бог, а у дедушки свой. Дед ругался, называл бабушку "еретицию". Ведь теплый бабушкин бог был добрым, неграмотным и имел во рту устойчивый привкус алкоголя. А дедушкин бог гораздо злопамятнее и злее, зато упрямый и надёжный.

  
  

  
  В детстве я представляю сам себя ульем, куда разные простые, серые люди сносили, как пчелы, мед своих знаний и дум о жизни, щедро обогащая душу мою, кто чем мог. Часто мед этот был грязен и горек, но всякое знание — все-таки мед.

  Для меня несомненно самым потусторонним и сложным образом, так сильно притягивающим и отталкивающим одновременно, выступал старик Каширин. Таинственная личность, рыжий бес с зелёными глазами, всегда манил и настораживал. Хотелось поглубже понять его, постичь до конца его сущность, разобрать по фразам все его мысли и поступки. Прочувствовать, насколько страшной была его жизнь, протекавшая в тяжёлых трудах и бесконечных лишениях.
  Василий Васильевич Каширин родился в 1807 году в Нижегородской губернии в семье отставного солдата. В молодости был бурлаком, «своей силой супротив Волги баржи тянул». В 22 года стал водоливом, а после ремесленником. Не удалось ему, как некоторым, "вылезти в купцы". Собственному красильному делу отчаянно наступали на горло слаженные текстильные фабрики. "Кони чужие, вожжи - гнилые" - сокрушался дед и считал, что его наказывает за это бог. "Не взлюбил нас Господь за последние года", - частенько повторял он. Любимой иконой у него была "Не рыдай мене, мати", и стояла рядом с красной неугасимой лампадой. Человеком Василий Каширин был грамотным, и выделял Лёньку из всех своих внуков, наблюдал за ним умными и зоркими зелеными глазами. И всегда хотелось спрятаться от этого обжигающего взгляда. Водил Алёшу в церковь и учил его читать сначала псалтырь, потом часослов. Историю своей жизни он поведал именно Лексею.
  "Он горя хлебнул полным сердцем", - отзывалась о нём бабушка. Отсюда и жадность, и мелочность, и тщеславие. Деду всё время казалось, что сыновья Михаил с Яковом хотят завладеть всем его добром, нажитым потом и кровью. По сути, так оно и было. "Что, ведьма, народила зверья?"- в ярости орал он бабушке, когда Мишка и Яков затеяли драку из-за наследства. Дед стучал ложкой по столу, краснел и звонко выкрикивал петухом: "По миру пущу!"
  Деда боялись все. Даже мать Алёши. Он пользовался бесконечным авторитетом, со всеми говорил свысока, насмешливо и обидно. С годами речи деда становились всё более суровые и ворчливые. Он начал часто ссориться с бабушкой, выгонял ее из дома, сам стряпал, ошпаривал пальцы, выл, ругался и колотил посуду. Настал день, когда сыновья деда решительно выступили против него - он не потерпел подобного обращения. Сразу отделился, начал жить отдельно. Тем не менее, ездил к ним в мастерские, помогал, а вечером возвращался домой усталый, угнетенный, сердитый. Мыслями он словно окаменел в невыносимой тоске. "Отходят все, все в сторону норовят - всё врозь идёт..." Но любил общаться с Алешей. Залезал к нему в шалаш, удобно там усаживался и молчал. Порой его зелёные глаза ярко разгорались и он твердил: "Ты - не Каширин, ты - Пешков, другая кровь, другое племя..." И "задумывался, засыхал, неподвижный, немой, почти - жуткий". Видимо не мог смириться с тем, что когда-то молодой Максим Пешков без роду и племени увел за собою его единственную дочь, красавицу Варвару.
  Так в характере дедушки ржавыми следами проступала безудержная жестокость. Однажды без повода ударил бабушку в лицо, да так, что шпильки впились ей в голову. «Сердится, трудно ему, старому, неудачи все...» - оправдывала его бабушка и просила Алешу не обижаться на деда. Вспоминала, как в молодости дед мог сутками ее избивать, передохнуть немного и продолжать бить вновь. А показательные субботние порки розгами носили настоящий ритуальный характер. Просить милости было бесполезно. Здесь правда была выше жалости. «Высеку – прощу» - всегда звучал один ответ. При этом звериное наказание приобретало какой-то мистический оттенок в словах: "Донос - не оправдание! Доносчику первый кнут". Так раз дед чуть не засек Алешу до смерти. Но потом сам пришел к нему и будто оправдывался: "Меня, Олеша, так били, что, поди-ка, Сам Господь Бог глядел – плакал!»
  

  
  Я спросил: - Разве еще сечь

  • А как же? - спокойно сказал Цыганок. - Конечно,будут! Тебя, поди-ка, часто будут драть.
  • Уж дедушка сыщет...

    Быт в семье Кашириных абсолютно не устраивал Алешу. Он не понимал, почему дядья, "раздраженные разумом", всегда матерятся, бьют своих жён, издеваются над слабыми, смеются над ближними. Сплетни, драки и скандалы привычная картина дня. "Мне жилось плохо, я испытывал чувство, близкое отчаянью. В голове или сердце росла какая-то опухоль, всё что я видел в этом доме, тянулось сквозь меня, как зимний обоз по улице, и давило, и уничтожало..." Каширинский работник, полуслепой мастер Григорий, однажды пострадал от жестокого озорства: ему подсунули раскаленный наперсток. В нескольких штрихах Григорий точно описал ситуацию: "Каширины, брат, хорошего не любят, они ему завидуют, а принять не могут, истребляют! Ты вот спроси-ка бабушку, как они отца твоего со свету сживали". Первую свою жену, кроткую Наталью, дядька Михаил забил до смерти. Незадолго до этого дядька Яков тоже замучил свою жену. Григорий объяснял: "Зачем? А он, поди, и сам не знает. Может, за то бил, что была она лучше его, а ему завидно".

  о".

В 9 лет и это детство обрывается сразу через несколько дней после похорон матери. Мать выцвела, на всё смотрела страшными глазами. Теперь ее образ за считанные дни детства прочно зарос обрывками воспоминаний. Старик Каширин и тут выступил в маске "старого черта злого", произнося сакраментальное: «Ну Лексей, ты не медаль на шее у меня – не место тебе, иди-ка ты в люди». И он пошел в люди.

В ЛЮДЯХ.
Вырвавшись из «тесного, душного круга жутких впечатлений», в котором жил Алеша в семье Кашириных, замелькала калейдоскопом свежая вереница лиц, не менее искаженных и уродливых. Осенью 1879 года Алеша попадает в магазин "модной обуви" Порхунова и служит там «мальчиком». Хозяева внушают ему скрытый ужас.



Мне не нравились эти речи, я не понимал множества слов, иногда казалось, что эти люди говорят на чужом языке.

Запоминается яркий образ странной кухарки, у которой главным увлечением были бои. Её нездоровый интерес проявлялся в наблюдении за любыми драками, будь то голуби или петухи, или же просто пьяные люди. Когда она умерла, Алеше ещё долго мерещилось, что "у окна во двор стоит кухарка, наклонив голову, упираясь лбом в стекло", как стояла она живая, глядя на петушиный бой. Потом не без помощи деда, Алеша попадает в дом родной сестры бабушки, к Матрёне. Неприятная обстановка, очень скучная, бестолковая полоумная семейка, жила ссорами и едой. Чертёжником Алеша не стал, зато ему нравилось уничтожать следы грязи в доме и мыть посуду. Вообще все члены этого семейства старались скрыть внутреннюю пустоту за мелкими бытовыми встрясками. Хозяева жили " в заколдованном кругу еды, болезней, сна, суетливых приготовлений к еде, ко сну". Побег Алеши поставил жирную точку на пребывании в этом сумасшедшем доме. Правда, ему пришлось вернуться в него повторно, но ненадолго.

Кем только в дальнейшем не работал Алеша. И буфетным посудником на пароходе, и учеником в иконописной мастерской, и даже в пекарне... Пожалуй, самым жутким местом оказалась пекарня. От невыносимой физической нагрузки мог надорваться любой. Удивительно, как Алеша смог вытерпеть и это. Не говоря уже об отвратительном окружении.
Порой его "служба" заканчивалась не самым лучшим образом, что и следовало ожидать. Давала знать о себе ранимая душа и подсознательное сопротивление к мерзостным проявлениям мира. И он всегда возвращался к бабушке под сухие насмешки деда: "Здравствуйте, преподобное лицо, ваше благородие. Отслужили?" - И тут же вскользь звучит какое-то горестное и несбывшееся пророчество: "Видно судьба тебе со мной жить, так и станешь ты об меня чиркать, как спичка о кирпич".

В конец разорился дедушка. Отдал деньги крестнику Николаю в рост - да не брал расписок, и разорился, пропали деньги. С бабушкой разделил быт, хоть продолжал жить с ней под одной крышей. Голодал, практически ничего не ел. Окончательно заболел скупостью: пил чай - при заварке отсчитывал чаинки. Бабушка никогда не отказывала деду: "Садись с нами, и на тебя хватит". И он садился к столу, тихо щурился: "Налей..." При этом нрав его не изменился. Заводился быстро, кричал, что всё раздаст чужим людям.





- Раздать-то нечего, а когда было - не раздавал, - спокойно сказала ба

• Молчать! - взвизгнул дед.

  Здесь всё в порядке, всё по-старому.

  На закате дней "Кощей Каширин" превратился в настоящего Плюшкина - аукнулось эхо лишений под грохот окончательного краха каширинского рода. Мстительный дедушкин Бог довел своё дело до конца. Круг замкнулся. Отчего бежал дед всю свою сознательную жизнь, к тому и возвратила его судьба. И стоял он безумный и нищий, под чужими окнами, и просил милостыню: "Повара мои добрые, подайте пирожка кусок, пирожка-то мне бы! " И слова его венчались неизменной горькой тягучей фразой: "эх, вы-и..." - чей звук всегда вызывал волнение в душе и какое-то зябкое, скучное чувство.

о.
Но браки, соединенные на небесах, вечные. Доказательством тому практически одновременная смерть стариков, пусть даже не в один день. Бабушка умерла 16 февраля 1887 года. А дед пережил ее на три месяца и умер 1 мая. Всё это время он ходил на могилу бабушки, плакал и просил забрать его с собой, пока она и в самом деле не увела его в невидимые космические просторы.


Жизнь упрямо и грубо стирала с души моей свои же лучшие письмена, ехидно заменяя их какой-то ненужной дрянью.

Но встречались и светлые моменты, и прекрасные люди. Например, закройщица, которая снабжала Алёшу самым чудесным на свете сокровищем - книгами. "Правильными" и "неправильными". Благодаря ей он прочитал увесистые книги Дюма, Понсон-де-Террайлья, Гонкура и Гринвуда.
Чтение стало своеобразной отдушиной в жизни Алеши. Книги обернулись для него настоящим спасением, очищали душу от шелухи, от нищей и горькой действительности.



С каждой новой книгой эта несхожесть русской жизни с жизнью иных стран выступает предо мною всё яснее, возбуждая смутную досаду, усиливая подозрение в правдивости жёлтых, зачитанных страниц с грязными углами.

От чтения Алеша получал истинное удовольствие, он плакал навзрыд, сопереживая героям. За книжными образами можно ненадолго спрятаться, сопоставляя их с серостью повседневности. Так он прочитал Бальзака "Евгению Гранде".



Старик Гранде ярко напомнил мне деда, было обидно, что книжка так мала, и удивляло, как много в ней правды.

Весной закройщица уехала, и в душе Алеши образовалась очередная пустота. Излишне говорить, что о женщине на дворе отзывались грубо, не лучшим образом, с каждым днем насмешливей и злее. "Мне стало грустно, захотелось еще раз увидать маленькую закройщицу, - сказать, как я благодарен ей..."

Такая же судьбоносная встреча происходит на пароходе с поваром Михаилом Смуровым. Алексей читает ему вслух "Тараса Бульбу" и запоминает этого человека на всю жизнь. Как и Якова Шумова, который встретился ему уже на втором пароходе. Чаще всего Яков говорил : "Наплевать". Любопытная обстановка складывалась в иконописной мастерской. Тринадцатилетний Алеша уже не только ученик, но и по совместительству приказчик в лавке. На сцену выходит незабываемый высокий старик-оценщик с длинной бородой Василия Блаженного и не менее причудливым жаргоном:
"фальша" - икона редкая и дорогая, настоящая - стоит до сотни рублей.
"уныние и скорбь" - означали десятку.
"никон-тигр" плюс щедрая россыпь проклятий в адрес патриарха Никона трактовалось как 25 рублей.
"грехи" - означало, что товар надо покупать без лишних разговоров.

МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ.
И осенью 1884 года Алексею Пешкову распахивает объятия Казань. В этот путь его морально запустил гимназист Николай Евреинов, "милый юноша, красавец с ласковыми глазами женщины." Он неуклонно внушал Горькому мысль об университетах и без конца повторял, что главная стезя - это служение науке. Бабушка провожает в путь словами: "Ты не сердись на людей, ты сердишься всё, строг и заносчив стал! Это – от деда у тебя, а что он, дед? Жил, жил, да в дураки и вышел, горький старик. Ты одно помни: не Бог людей судит, это – черту лестно! Прощай, ну!»
Дальнейшая жизнь ознаменовалась фунтами лиха и своеобразными "университетами" - Лексею пятнадцать лет, но "иногда я чувствовал себя пожилым человеком; я как-то внутренно разбух и отяжелел от всего, что пережил, прочитал, о чем беспокойно думалось. Заглянув внутрь себя, я находил свое вместилище впечатлений подобным темному чулану, который тесно и кое-как набит разными вещами. Разобраться в них не было ни сил, ни уменья".



Колокола обо всех говорят с холодным унынием: "Было-о, было это, было-о..."