Рецензия на книгу

• 

  MintMadness

  6 января 2014

  Думаю, что начать следует прежде всего с названия. Что же такое пастораль? Википедия говорит, что пастораль (фр. pastorale - пастушеский, сельский) - жанр в литературе, живописи, музыке и в театре, поэтизирующий мирную и простую сельскую жизнь. Как же название связано с содержанием в данном случае? Вот что мы знаем из аннотации: "главный герой - Швед Лейвоу - женился на красавице "Мисс Нью-Джерси", унаследовал отцовскую фабрику и сделался владельцем старинного особняка в Олд-Римроке. Казалось бы, мечты сбылись, но однажды сусальное американское счастье разом обрушается в прах...". Сначала я подумала, что роман будет крайне прост и не совсем понятно, за что же он получил Пулитцеровскую премию за художественную книгу. Неужели за то, что он об американских евреях и их жизни? Но тут я ошибалась.

  Дальше...

  Роман начинается с воспоминаний Натана (Прыгунка) Цукермана (писателя, автора книги о жизни Шведа Лейвоу) о Сеймуре (Шведе) Лейвоу (это звучит почти как "любовь"!), герое и идеале его детства. Красавец, атлет, умный сын успешных родителей, предки которых (да и они сами) начинали своё дело с нуля и никогда не сдавались, не пассовали перед судьбой, умели ставить цели и достигаь их. Затем Прыгунок встречает Шведа с его сыном Крисом на спортивной игре в 1985 году (последний раз он его видел в 1949-ом), а в 1995 году получает от него письмо с приглашением поужинать:

  
  Пишу, чтобы спросить, не согласишься ли ты встретиться и побеседовать. Нельзя ли, например, пригласить тебя отобедать со мной в Нью-Йорке? Решаюсь на эту просьбу в связи с одной мыслью, которая не дает мне покоя с тех пор, как год назад скончался мой отец. Ему было девяносто шесть. До самого конца он сохранял всегда свойственные ему решительность и твердость. От этого, хоть он и ушел в столь преклонном возрасте, чувство утраты воспринимается особенно обостренно. Мне очень хотелось бы поговорить с тобой о нем и его жизни. Пытаюсь написать его биографию, имея в виду опубликовать ее маленьким тиражом для родных, друзей, компаньонов по бизнесу. Почти всем мой отец казался неуязвимым, самодостаточным, вспыльчивым. Все это далеко от правды. Люди не понимали, какое глубокое горе приносили ему несчастья, выпавшие на долю тех, кого он любил.

  Письмо заинтриговало Цукермана и он пришёл на встречу, но оказался разочарованным от встречи - ему показалось, что тот Швед, которого он знал, не в себе, что говорит он о банальностях, что он какой-то пустой и неинтересный. Из встречи ничего не последовало. В следущий раз Прыгунок узнаёт о жизни Шведа от Джерри (брата Шведа), который пришёл на встречу одноклассников, но не с целью с кем-то встретиться, а потому что был в то время рядом, по своим делам. Вот Джерри и рассказал Цукерману про трагедию Шведа и про то, как лопнула его сусальная мечта и про его дальнейшую жизнь после этого события. (Тут следует заметить, что рассказ про встречу одноклассников растянулся - не то, чтобы философские мысли о течении жизни Рота были скучными, но не все из них относились напрямую к жизни Шведа и мне всё казалось, что я слушаю рассказ старика о чём-то, но вдруг старик запнулся и начал говорить совсем о другом, ударяясь в воспоминания и ностальгируя, к основной теме он вернулся, но не сразу - растянул удовольствие, так сказать.) После встречи роман был уже полностью о Шведе и его семье, его радости, боли, трагедии.

  В романе много персонажей и все они чем-то интересны, но я выделяю нижеследующих, так как считаю их основными, более всех затянутых в "американскую пастораль":
  Сеймур (Швед) Лейвоу - атлет, красавец, умный и успешный старший сын, опора и счастье всей семьи, еврей, но не практикующий иудаизм;
  Мэри Доун Дуайр - первая жена Шведа, бывшая "Мисс Нью-Джерси 1949", хобби - животноводство (крупный рогатый скот), католичка "раз в году";
  Мерри (Мередит) Лейвоу - их дочь, умная, но страдающая заиканием, часто меняет интересы, в 16 лет была вовлечена в движение против войны во Вьетнаме, стала ярой коммунисткой, взорвала бомбу, убив человека, сбежав из дома и уничтожив всю жизнь Шведа, затем были ещё взрывы, а затем наступил отвратительный джайнизм;
  Лу Лейвоу - отец Шведа, мудрый, но упрямый старик, действительно страдает за семью, начал своё дело с нуля, а затем стал владельцем перчаточной фабрики;
  Сильвия Лейвоу - жена Лу, мать Шведа и Джерри, этим всё сказано и больше ничего добавлять не надо;
  Джерри Лейвоу - брат Шведа, лучший кардиохирург в Майами, женат четыре раза и все четыре раза на своих медсёстрах, не боится выражать свои чувства и поэтому часто кричит, довольно агрессивный тип.

  Так что же привело к трагедии, к тому злосчастному взрыву бомбы? Как об этом говорит сам Прыгунок:
  

  
  

  Мелкие затруднения, неизбежные в каждой семье, под влиянием невероятного, раскалывающего сознание события разрастаются до размеров катастрофы. Конец взлелеянному в мечтах американскому будущему, которое, несомненно, должно было прийти на смену здоровому американскому прошлому: ведь каждое следующее поколение распознавало ограниченность предыдущего, умнело и делало шаг вперед — дальше от местечковой косности, ближе ко всему спектру прав, даруемых Америкой, к образу идеального гражданина, отбросившего ветошь еврейских манер и обычаев, свободного от доамериканских страхов и неотступно мучающих идей, ни перед кем не склоняющего голову, равного среди равных.

  И вдруг — выбывает из игры дочь, дитя четвертого поколения; сбегает дочь, которой подобало стать его улучшенным подобием, как сам он стал улучшенным подобием отца, а тот — улучшенным подобием собственного родителя… Недовольная, раздраженная нигилистка презрительно отметает роль процветающего представителя следующего поколения Лейвоу и этим выталкивает отца из обжитой ниши — вышвыривает в совершенно не знакомую ему Америку. Дочь и шестидесятые годы развеяли созданную в мечтах утопию. Бациллы американских бедствий просочилась в домашнюю крепость Шведа и заразили его домочадцев. Дочь депортировала его из вожделенной американской пасторали в мир, противоположный пасторали, дышащий яростью, неистовством, отчаянием, — в кипящий американский котел.

  Старые, привезенные с исторической родины взаимоотношения между поколениями, когда каждый знал свою роль и неукоснительно исполнял все правила, пертурбации привыкания к новой культуре, в гуще которых мы все здесь росли, обязательная, как ритуал, иммигрантская борьба за успех — все это вдруг запахло патологией, и не где-то, а в цитадели фермера-джентльмена, блистающего своей обыкновенностью Шведа. Карты, сданные нашему герою, должны были лечь по-иному. Ничто не предвещало обрушившегося на него удара. Имея четко откалиброванные представления о порядочности, как мог он знать, что ставки в игре «жизнь по правилам» были столь высоки? Он и саму «жизнь по правилам» интуитивно выбрал для того, чтобы понизите ставки. Красивая жена. Дом — полная чаша. Безукоризненный бизнес.

  Налаженные отношения с непростым стариком-отцом. Он и правда жил в каком-то своем, личном раю. Как живут люди, добившиеся успеха. Добропорядочно. Осознавая, что повезло. Благодаря судьбу и Бога, ниспосылающих им милости. Справляясь с возникающими проблемами. И вдруг все это пропало — как отрезало. Помощь небес исчезла. И как теперь справиться с жизнью? Эти люди не созданы для неудач, а нестерпимые удары судьбы для них и вовсе губительны.

  Но разве кто-нибудь создан для вынесения нестерпимых ударов? Кто создан, чтобы выносить трагедии и несправедливость страдания? Никто. Трагедия человека, не созданного для трагедии, — это трагедия каждого.Он все время как будто подглядывал за своей жизнью. И все старался поглубже запрятать весь этот ужас. Но как это сделать?
  
  Раньше у него не было повода задумываться: «Почему так, а не иначе?» Зачем, когда все у него шло как по маслу? Почему так, а не иначе? Ответа нет в принципе, но до того дня блаженный Швед не знал и о существовании вопроса.

  
  

  А как хорошо всё начиналось! Он же был героем и идеалом всех еврейских мальчишек! Совсем американец!
  

  
  Стараясь поскорее отмахнуться от полученных «У Винсента» скороспелых суждений о том, что все так просто, как оно и кажется, я сфокусировал взгляд на том мальчике, вслед за которым мы готовились распахнуть себе двери в настоящую Америку, нашим проводником в то новое воплощение, когда ты, как любой протестант-англосакс, чувствуешь себя настоящим американцем, а не просто заслужившим это звание евреем, который сумел открыть потрясающую вакцину или добиться места в Верховном суде, проявил себя лучшим из лучших, ярчайшим из ярких, выдающимся и первым во всем. Нет, просто как самым обыкновенным, заправским американским парнем.
  

  И женился на самой красивой девушке, и дочь - умница, и дом мечты в деревушке купил, где соседи - потомки первых поселенцев, успешные, богатые и респектабельные американцы. И они были совсем как они! Швед - настоящий патриот своей страны и всегда всё делал правильно, выросший в городе он душой тянулся к сельской местности, к своему домику, к мечте об идеальной семье:
  

  
  Чувственно красивый, недавно демобилизовавшийся, окруженный, как бы он там от этого ни отгораживался, блестящей славой спортивной звезды, он целый семестр не решался назначить Доун свидание не только потому, что перспектива бесстыдно любоваться вблизи ее красотой казалась ему чем-то близким к подглядыванию в замочную скважину, но и потому, что, когда они будут рядом, она непременно сразу же разглядит ту роль, которую мысленно он ей предназначил: стоя у плиты на кухне дома из камня, встречать его, несущего на плечах их дочурку Мерри (Радость), такую радостную и веселую, когда она раскачивается на подвешенных им качелях.

  
  Идеальный либеральный родитель, но где-то он упустил свою дочь. Что в этом виновато? Может понимание им жизни, которое больше похоже на наивность:
  

  
  Понимание внутреннего мира другого человека было умением или даром, которым он не владел. Он не знал комбинации цифр, позволяющей открыть этот замок. Видимость доброты он принимал за доброту. Видимость верности — за верность. Видимость ума — за ум. И в результате не сумел понять ни дочь, ни жену, ни единственную за жизнь любовницу. Возможно, даже и не приблизился к пониманию самого себя. Кем он был, если откинуть завесу внешнего? Вокруг были люди. Каждый, вскакивая, кричал: «Это я! Это я!» Стоило вам взглянуть на них, они с готовностью вскакивали и сообщали, кто они, а правда заключалась в том, что они знали о себе ничуть не больше, чем знал он. Они тоже верили своим внешним проявлениям, а ведь на самом деле куда правильнее было бы вскакивать с криком «Это не я! Это не я!». Все бы так поступали, будь в них больше честности. «Это не я!» Может быть, этот крик помог бы сдернуть внешние покровы и заглянуть в суть.
  
  Все это понимание, анализирование, тщательное, а-ля Шейла, изучение каждой извилины и складочки души было, по его мнению, враждебно самим основам жизни. С его точки зрения, все было просто. Нужно серьезно и спокойно, как это и принято в семье Лейвоу, выполнять все свои обязанности, и жизнь упорядочится сама собой: день за днем отдан череде ясных и осмысленных поступков, никаких потрясений, любые перемены предсказуемы, конфликты поддаются разрешению, неожиданности приятны, а все вместе наполняет глубокой верой, что бури и ураганы возможны только далеко, за многие тысячи миль, — вот так оно представлялось когда-то, когда они жили-были, и дружная семья, состоявшая из красавицы мамы, атлета папы и веселой умненькой девочки, была такой же незыблемой, как сказочные три медведя.
  

  Его брат Джерри видел своего брата совсем не так, как все остальные члены семьи и друзья:
  

  
  Отец, черт побери, проморгал и позволил тебе проскользнуть в щелку — это ты понимаешь? Если бы он сказал: я никогда не дам согласия, я не согласен, чтобы мои внуки были какими-то половинками, — тогда тебе пришлось бы делать выбор. Но тебя эта участь миновала: ты никогда не делал выбора. Нет, никогда. Потому что он дал тебе проскользнуть. Все всегда давали тебе возможность проскользнуть к цели, не делая выбора. И поэтому до сих пор непонятно, кто ты на самом деле. Ты не проявил себя — вот в чем дело, Сеймур, ты «не проявлен». Поэтому твоя дочь и решила убрать тебя из своей жизни. Ты всегда и во всем виляешь, и ей это сделалось ненавистно. Ты всегда прячешься за ширмой. Ты никогда не делаешь выбора.

  
  Проблему дочери он тоже понимает:
  

  
  

  Думаешь, у тебя есть представление, что такое мужчина? Ты понятия не имеешь, что такое мужчина. Думаешь, знаешь, что такое дочь? Ты понятия не имеешь о том, что такое дочь. Думаешь, ты понимаешь эту страну? Ты понятия не имеешь об этой стране. У тебя ложное представление обо всем. Разбираешься только в своих идиотских перчатках. Эта страна вызывает ужас. Конечно, ее изнасиловали. С кем — как ты думаешь? — она водилась? Разумеется, в той компании ее неминуемо должны были изнасиловать. Это тебе не Олд-Римрок, дружище, это уже джунгли США. Она вошла в этот мир, в этот свихнувшийся мир, погрузилась в то, что его наполняет, — так чего же ты хочешь? Девочка из Римрока, Нью-Джерси, — конечно, она не знает, как в нем держаться, конечно, подонки просто используют ее. Что она знает? Она как звереныш, вдруг очутившийся в большом мире. Она еще не насытилась им, она до сих пор пытается с ним играть. Конура на Маккартер-хайвей? А почему бы и нет? Любая бы на ее месте сбежала. Ты готовил ее до конца жизни доить коров? К какой жизни ты старался ее приготовить? К искусственной, выдуманной. Ты строишь жизнь на предположениях. По сей день живешь в мире фантазий нашего старика, по сей день паришь вместе с Лу Лейвоу в этом его перчаточном рае. Перчатки тиранят нашу семью, душат ее, заставляют вертеться вокруг самого главного во вселенной — дамских перчаток! Он по-прежнему с жаром рассказывает о продавщице, которая, предлагая товар, споласкивает руки, прежде чем прикоснуться к паре перчаток другого цвета? О, где ты, где ты, чинная старозаветная Америка, страна, где у каждой женщины было по двадцать пять пар перчаток? Твоя дочь отправила все твои нормы к чертям собачьим, а ты все думаешь, что знаешь жизнь!

  Ты хотел получить «Мисс Америка»? Что ж, ты получил ее, но она отомстила — она твоя дочь! Ты хотел быть настоящим американским атлетом, американским морским пехотинцем, крутым американским парнем, под ручку с красоткой из «благородных»? Ты жаждал стать частичкой Соединенных Штатов Америки? Теперь ты ею стал, дружище, благодари свою дочь. Эта страна со всеми своими прелестями лезет тебе прямо в глотку. Дочка ткнула тебя носом в дерьмо, вонючее американское дерьмо, и теперь ты как все. Америка пошла вразнос! У Америки приступ бешенства! Черт тебя возьми, Сеймур, черт тебя возьми, если бы ты был отцом, который любит свою дочь…

  
  

  Так почему же жизнь Шведа была так ненавистна его дочери?
  

  
  Ты говоришь все это, потому что ненавидишь нас. И ненавидишь потому, что мы не делаем подобных вещей. Ты ненавидишь нас не потому, что мы безрассудны, а потому, что мы рассудительны, и нормальны, и работящи, и согласны слушаться закона. Ты ненавидишь нас, потому что мы не неудачники. Потому что мы упорно и честно трудились, чтобы стать лучшими в своем деле; мы ими стали и теперь процветаем, а ты завидуешь, ненавидишь нас и хочешь порушить нашу жизнь
  
  Мысль обо всех этих столпах общества, быстро — к ее удовольствию — разваливающегося на части, вызывала все новые пароксизмы хохота, заставляла смеяться и ликовать, как, похоже, смеются и ликуют люди определенного типа во все исторические эпохи при виде повсеместного распространения дикого хаоса и уязвимости, хрупкости, слабости того, что еще недавно казалось здоровым и крепким.
  

  О чём эта книга? О проблемах отцов и детей, о цели против бесцелья, о порядке и разрушении, о традициях и революции, о желании стать полноценным американцем и о ненависти к своей родине, о вымышленной (пасторальной) жизни и о реальной жизни, которая кусает и не всегда идёт так, как ты этого хочешь и о чём мечтаешь. Нельзя придумать жизнь за других, нельзя её за них прожить. То, что кажется золотым снаружи, не всегда является золотым изнутри - необходимо уметь отличать мечту от жизни, а зёрна от плевел. Не бывает мечты одной на всех сразу.

  Так какая она, американская пастораль?
  

  
  Так что, в общем и целом, все было отнюдь не так страшно, как они опасались вначале, да и виделись-то всего раз в году — на нейтральной и внерелигиозной почве Дня благодарения, когда все едят одно и то же, и никому не приходится фыркать по поводу странных блюд. Ни клецок, ни фаршированной рыбы, ни горькой зелени — одна лишь индюшка, огромнейшая индюшка на двести пятьдесят миллионов граждан; одна огромнейшая индюшка, насыщающая всех. И мораторий на любые странные кушанья, странные нравы, религиозную исключительность; мораторий на трехтысячелетнюю еврейскую тоску, мораторий на Христа, крест и распятие, мораторий, дающий возможность всем, кто живет в Нью-Джерси и во всех других штатах, спокойнее, чем круглый год, относиться к необъяснимым пристрастиям соседей. Мораторий на горечь и сожаления, накладываемый не только на Дуайров и Лейвоу, но и на каждого американца, с подозрением посматривающего на того, кто от него отличается. Вот она, чистая американская пастораль, и длится она одни сутки.

  
  
  Ставя роману пятёрку, я не говорю Филипу Роту "прощай", а говорю "до скорой встречи, мы ещё не раз встретимся на этом жизненном пути!".

  5 понравилось

  191