Рецензия на книгу

• 

  strannik10225 декабря 2013 г.

  При чтении этой книги состояние моё менялось как погода в Заполярье. С такой же быстротечностью и с такими же резкими перепадами по модальности испытываемых чувств, эмоций и состояний. Модное нынче на сайте выражение "разрыв шаблона" точно соответствует тому, что со мной было. Когда мозгами, умом понимаешь, какой богатый у Фолкнера язык, как он насыщен метафорами, всякими описаниями и прочими красивостями, сочностями, вкусностями и ароматностями. Но это только мозгами и умом, потому что никаких чувствительных струнок во мне этот великолепный литературный язык не зацепил. Я попытался разобраться, в чём причина.

  Тут следует попытка что-то понять в себе и в книге...

  И понял, что перво-наперво попросту не понимаю, не чувствую ничего в фолкнеровских описаниях потому, что он, Фолкнер, обращается, прежде всего, к визуалам. А я, с моей ярко, яро выпяченной кинестатичностью и кинестатистичностью ( :-) ), не "вижу" толком ни одной картины. И оттого злюсь, сержусь и негодую. Не на Фолкнера — на себя!

  Вторая линия фронта между мной и Фолкнером пролегла по биологии и зоологии — в романе автор так часто приводит совершенно незнакомые мне названия растений и озвучивает так много чисто американских животных, что моя понималка немедля ломается и глаза просто тупо прочитывают звучные слова и термины, которые для более начитанного человека и более грамотного в биологическом смысле читателя наполняют текст Фолкнера звуками, цветами и их оттенками, вкусами и запахами, оставшимися для меня за гранью понимания, чувствования, вкушения... Вот пример, уж извините за дотошность:
  

  
  Они свернули в боковую улицу, более узкую, ко более тенистую и даже еще более тихую, погруженную в золотистую пасторальную дрему, и въехали в ворота, замыкавшие обсаженную жимолостью железную ограду. От ворот начиналась посыпанная гарью аллея, изгибавшаяся дутой между двумя рядами виргинских можжевельников. Можжевельники посадил в 40-х годах прошлого века английский архитектор, который построил дом в погребальном стиле Тюдоров[42] (с одним лишь незначительным отступлением в виде веранды), распространившемся с благословения молодой королевы Виктории, и даже в самые солнечные дни под можжевельниками царил бодрящий смолистый сумрак. Их облюбовали пересмешники, снегири и дрозды, чье скромное сладкозвучное пенье ласкало слух по вечерам; но под ними почти не росла трава и не водились насекомые, и только в сумерках появлялись светлячки.
  Аллея поднималась к дому, изгибалась перед ним и снова спускалась на улицу двумя рядами можжевельников. В центре дуги рос одинокий дуб – густой, развесистый и низкий, а вокруг него была деревянная скамья. Внутри полумесяца, образованного аллеей, и за нею густо разрослись древние как мир высокие кусты лагерстремии и спиреи. В одном углу забора росла диковинная купа низкорослых банановых пальм, а в другом – лантана со своими запекшимися ранами – Фрэнсис Бенбоу в 1871 году вывез ее с Барбадоса в футляре из-под цилиндра.
  От корней дуба и от изогнувшейся ятаганом погребальной аллеи спускался к улице отличный дерновый газон, испещренный тут и там группами нарциссов, жонкилей и гладиолусов. Некогда газон был разбит террасами и на верхней террасе располагалась цветочная клумба. Затем Билл Бенбоу, отец Хореса и Нарциссы, велел эти террасы срыть, что и было сделано плугом и мотыгой. При этом землю заново засеяли травой, и он считал, что клумба уничтожена. Но следующей весной разбросанные луковицы снова пустили ростки, и с тех пор каждый год газон был усыпан беспорядочным пунктиром белых, желтых и розовых цветов. Несколько молодых девиц получили разрешение каждую весну рвать здесь цветы, а под можжевельниками мирно резвились соседские дети. В верхней точке дуги, которую образовывала аллея перед тем, как снова спуститься вниз, стоял кирпичный кукольный дом, в котором жили Хорес и Нарцисса, постоянно окутанные прохладным, чуть терпким запахом виргинских можжевельников.
  Белые украшения и вывезенные из Англии стрельчатые окна придавали дому нарядный вид. По карнизу веранды и над дверью вилась глициния, ствол которой, толщиною с мужское запястье, напоминал крепко просмоленный канат. В открытых окнах нижнего этажа легко колыхались занавески. На подоконнике впору было красоваться выскобленной деревянной чаше или хотя бы безупречно вылизанному надменному коту. Однако на нем стояла всего лишь плетеная рабочая корзинка, из которой наподобие вьющейся пуансетии свисал конец коврика, сшитого из розовых и белых лоскутков, а в дверях, опираясь на трость черного дерева с золотым набалдашником, стояла тетушка Сэлли, вздорная старушонка в кружевном чепце.

  
  Какие такие лагерстремии, какая такая лантана? Не вижу... Печалька!

  Слушайте, ну вот что значит "порода"! Я про человечью породу с названием "Сарторис". Что ни ткни пильцем в мужчину с именем Джон Сарторис или Баярд Сарторис (а других имён мужчины-Сарторисы и не нАшивали со времён гражданской войны 1861-1865 гг. между Севером и Югом), так тут же получишь в ответ повествование о самых разных лихостях и иррациональных поступках практически любого их носителя. Таков удел всех мужчин этого рода. А удел всех женщин — содержать родовое гнездо и терпеливо ждать, когда очередной мужественный отпрыск рода созреет до того, чтобы выпорхнуть во внешний мир и рано или поздно, но сложить свою буйную голову — хоть за правое дело, хоть из нежелания и неумения жить спокойно, вымеренно и... наверное, скучно. Да, мне думается, что именно скука прежде всего является движителем мужской составляющей Сарторисов. Скука и бесшабашность.

  А вообще семейство довольно симпатичное. Взять хоть отношения с афроамериканцами (как теперь именуют чернокожих жителей Америки), которых в романе бесхитростно и попросту называют черномазыми. Называют все, в том числе и сами негры. Да ведь и смешно — раса негроидная, а её представители — афроамериканцы, афроевропейцы, афроазиаты, афроавстралийцы, и, чего доброго, афроантарктидцы! :-) Так вот, несмотря на непрерывные описания гневного рыка Сарториса-старшего и негодующего ворчания мисс Дженни Сарторис на негров, работающих у них в поместье, многочисленные мелкие факты, фактики и детальки говорят внимательному читателю, что на самом деле Сарторисы относятся к бывшим рабам вполне добропорядочно и едва ли не с любовью — возьмите хоть стремления Сарторисов прокатить своих негров на автомобиле или уплата семидесятидолларового долга за Саймона. Нет, не знаю, как там обстояло дело с расовой дискриминацией, сегрегацией и апартеидом в других семействах закоренелых южан, но дай бог всякому жить в такой заботе...

  А вообще понятное дело, что сквозь вязь великолепного (и непрочувствованного мной) литературного текста просвечивает перелом времён, когда старая фасонистая коляска с парой впряжённых в неё рысаков спорит с ревущим, грохочущим и рычащим детищем 20 века и господина Форда, а старые вековые отношения меняются и деформируются под натиском нового — а что сделаешь, на дворе 20 год 20 столетия...

  Вот теперь, когда эта книгу уже прочитана и даже немного переосмыслена, думаю что правильным шагом будет спустя некоторое время перечитать её наново...

  23

  945