Рецензия на книгу

• 

  oxidental24 декабря 2013 г.

  Уродкв, ну и что?

  ©, ИВИН А.Н., автор, 2013 г.
  Алексей ИВИН

  УРОДКА, НУ И ЧТО?

  Адзопарди Т. Укрытие: Роман/ пер. с англ. В. Пророковой//Trezza Azzopardi, The Hiding Place. – М.: Росмэн, 2004.

  
  До чего докатился – рецензирую книги переводных авторов, а эти авторы моложе (и известнее), чем я сам. Но нет другого способа побывать на Мальте и в Кардиффе, кроме как через эту книгу. Мотивация слабая, потому что и при реальных возможностях я бы туда не поехал, зато много свободного времени для гармоничного развития личности, о котором мечтали коммунисты.

  
  Роман вошел в шорт-лист английской The Booker Prize 2000 года. Не знаю, получил он эту премию или нет; о других претендентах тоже ничего не знаю. Но у романа было, по крайней мере, одно преимущество: взгляд на Англию глазами иностранца. Трецца Адзопарди – это, похоже, дама, этот ее роман первый и рассказывает о мальтийцах, перебравшихся в Кардифф, где особенно сильна их диаспора.

  
  На дух не переношу многодетные семьи и их проблемы, почти всегда одни и те же: как заработать, украсть, поесть, выпить, во что одеться, где укрыться от холода, куда сбагрить детей. О жизни бедных эмигрантов, о том, как мать пристраивает своих шестерых чад замуж, в наложницы, в приют, в колонию, как отец, игрок, мот и безответственный пролетарий, постоянно где-то в бегах, написано в отрывистой, как собачий лай, манере и везде в настоящем времени. Я долго думал, что напоминает эта проза и эта манера, и наконец вспомнил: те главы у Фолкнера в «Шуме и ярости», где полоумный Бенджи, глубокий идиот, пытается постичь и рассказать, каков огонь в печи, чем заняты его братья, сестры и вообще взрослые. У Фолкнера, в 20-е годы ХХ века, это смотрится как очень удачный прием, как настоящая находка в практике потока сознания и авангардистских изобразительных методов в романистике. Но Т. Адзопарди распространила это, несколько обезличенное, повествование в настоящем времени на весь большой роман, и это вряд ли правильно. Дело в том, что такой повествовательный прием и стилистика тотчас придают изображению черты статичности, повторяемости, уточняют, конкретизируют, остраняют (от слова «странный»), выпукло и четко детализуют at present быт и поступки, но зато о динамичности говорить не приходится. Сценарность, картинность, предметность есть, а развития мало или вовсе нет.

  
  О бенджиевской печке не зря вспомнилось: пятилетняя Долорес Гаучи, от лица которой ведется рассказ в первой части, по недосмотру матери и преступной халатности отца обгорела в пожаре и осталась калекой: одна рука у нее «плохая». Вот вам и другая причина войти в шорт-лист престижной премии: англичане гуманны, поневоле, со времен Оливера Твиста, жалеют обделенных судьбой, ущербных и недотеп, а уж книги и фильмы о таких персонажах – нарасхват.

  
  Но мне как-то показалось, что, в отличие от «последнего гуманиста» Фолкнера, в романе Т. Адзопарди, изданном на рубеже миллениума, с гуманностью совсем швах. Не то чтобы Долорес обижена, или завидует здоровым, красивым и удачливым сестрам, не то чтобы открыто критикует мать и отца за безалаберность, но ее сосредоточенность на пустяках, навязчивых деталях и компонентах безрадостного детства невольно выдают «травмированное сознание». Одно дело – идиот Бенджи, как еще передать его внутренний мир, если не через остраненность? – и другое дело, в общем-то, здоровая малютка. Конечно, ее, поскребыша, изначально хотели видеть мальчиком, а потом уложили в сундучок, как в гробик, и забыли поближе к печке (вроде как хватит уж и пяти девочек, зачем нам еще шестая?), и вот ребенок обиделся таким обхождением родителей и ушел в аут (стал неотзывчивым аутистом). Но на последних страницах, когда одномоментно, но символично всплывает крольчиха, опрастывающаяся крольчатами, и папочка, где-то на заднем плане в тумане и тоже в ауте, становится понятно, что ненависть-то едва прикрыта и лишь подернута, как пеплом, умилением от детских впечатлений и милых женских пустячков (семейство-то женское: рюши, платьица, гулянки, секреты). А в действительности Долорес всех своих сестер, а также мать и отца едва терпит и чуть ли не прямо обвиняет в безответственности и аморализме. Но ведь никто не волен в своем рождении, женщины беременеют по инстинкту и зову природы, а не потому, что очень уж любят будущего ребенка.

  
  Во второй части, которая значительно короче, роман все еще держится на редких точных деталях, а потом уже только на стилистике и наработанном приеме; детали и точность исчезают, а инерционно прием по-прежнему используется. Автор в одной главке попыталась было перевести повествование в прошлое время, но тотчас вернулась к настоящему: так-то оно надежнее, когда констатируешь и никак не оцениваешь былое. Все милые родственники, иные с мужьями и взрослыми детьми, иные даже обеспеченные, встречаются на похоронах матери. Той самой крольчихи. Долорес, уже тетя для племянников, похоже, из-за своего телесного несовершенства, одинока. Обида и травмированное сознание, хоть и не выражены, сохраняются. В воспоминаниях героиня постоянно возвращается к сцене, когда обгорела, итожит минувшее. Тоска зеленая, «открытый финал» (кажется, так определяют литературоведы такие концовки).

  
  Не знаю, как это оценить. Потому что по исполнению это хорошая проза, а для женщины так и очень хорошая, мастеровитая. Но богодухновенности, конечно, нет, и сказано не всё: многое за кадром, утаено. Мол, чего там, семья как семья, чего не бывает между родственниками. Сложное впечатление итальянской спонтанной страстности и британской сдержанности, прямо «мальтийский крест». В эпоху киноиндустрии умная литература все более специфична и нуждается в комментариях (не понятна без них); ширпотреб же ничего не дает ни уму, ни сердцу. Вот и твори в таких условиях: либо тобой пренебрегают все, как панельной девкой, либо рассматривают через лупу. А душа, она по-прежнему не познана, в том числе душа обиженных девочек из многодетных семей.

  6

  33