Рецензия на книгу

• 

  Helg-Solovev13 января 2023 г.

  Наполовину сгнивший

  В 2020 году «Земля» произвела много шума в читательском пространстве. Неплохие отзывы, награды и премии, высказывания критиков (чаще попадались хвалебные), лучшего старта и пожелать нельзя... Но только в случае с Елизаровым нет особого смысла говорить о старте. Михаил Юрьевич не обделен читательским вниманием начиная с конца 00-х начала 10-х, ряд его романов добивались и наград, и отзывов, и комментариев. Не добивались они только места на библиотечных полках, но это привычное состояние вещей во взаимоотношение новинки и библиотеки. Вины последних тут нет, но все-равно обидно, порой кажется, что образчиков Громовской литературы, среди стеллажей, можно встретить с большей вероятностью, чем что-то нашумевшее в последнем десятилетие.

  «Библиотекарь» привлек мое внимание относительно давно. Подогревал интерес любопытный концепт, выведенный в синопсисе романа. Соцреалист Громов, всю жизнь писавший идейные, но абсолютно невостребованные вещи, канул в безвестность, так и не обретя популярности: «Страна могла публиковать тысячи авторов, которых никто не читал»; его книги осели в «библиотеках дальних поселков, больницах, ИТК, интернатах...»; где вероятно дожили бы до конца стремительно уходящего века, после чего их предписали бы сдать в макулатуру – «то есть, в конечном итоге, сжечь». Однако случайным образом выясняется, что книги Громова обладают магической силой, при соблюдение определённых условий («Непрерывности» и «Тщания»), наделяя читателя способностями и силой: сила может быть как буквальной (физические способности, дар убеждения, терпение), так и более ментальной (ощущение эйфории или приятной ностальгии). Так скучные книги о «плёсах и травах», стали «Силой, Властью, Яростью, Памятью, Терпением, Радостью».

  От истории тянуло криптологическими элементами – посвященные люди охотятся за с стремительно увядающем Громовским наследием, борясь друг с другом за заветное обладание книгой, чьё содержание буквально иллюстрирует фразу: «Писатель – инженер человеческих душ». Они объединяются в тайные общества («библиотеки»), формируют уставы и правила, борются с конкурентами, подсылают агентов, контролируют целые регионы.

  Есть и элементы жанра утопии и антиутопии – где идеализируемая «Широнинска читальня», со своей атмосферой семейного очага и доверия, буквально на глазах меняющее главного героя и его отношение к Громовскому миру: «И вдруг жизнь, пусть и запоздало, но все же расплатилась, вернула обещанное, только сделала это слишком неожиданно, из-за угла, так что я не успел разгадать своё счастье и почти месяц слепо боялся его»; резко контрастирует с тем, что мы видим в «Доме»: «Мохова построила во дворе свою дружину и поведала о Книге и Великой Цели..., кто пробудет до конца, получит в награду вечность. Старухи, услышав это сомнительное благословение, огласили плац ликующим рыком».

  Но особенно импонировало то что и содержание, и, в большей степени, название, как будто говорили читателю, что перед ним история о книгах. Конечно глупо сравнивать «Библиотекаря» с тем же «Клубом Дюма...», или «Кто нашел, берет себе»: здешние герои не являются книголюбами и библиоманами в широком смысле этого слова. Их книжные пристрастия и любовь распространяются только на наследие Громова, причем не на содержательную её сторону: «В голове он держал заведомо тёплую рецензию – критиковать бывшего фронтовика, пусть и написавшего с художественной точки зрения посредственный, но зато политически корректный текст о зенитчиках, Лагудову не позволяла совесть»; а на тот самый психоделический эффект, который быстро становится для «читателей» сродни наркотику. С другой стороны, меня интриговало содержание Громовских произведений, а также тайна полумифической седьмой книги (Книга Смысла). Само творчество Громова, чьи произведения может и не блещут талантом, но отличаются идеологической надежностью, стало своеобразным отражением эпохи. Так сюжет повести «Пролетарская» (Книга Силы) рассказывает нам о тяжелых послевоенных годах и перестройке экономике не мирный лад; «Счастье, лети» (Книга Власти) воспевает подвиг молодежи, поднимающей целину. Творческий путь Дмитрия Громова зеркалит историю страны, отображая её знаковые события, в таком ключе особенно выделяется третья книга писателя «Дума о сталинском фарфоре» (Книга Смысла) вышедшая удивительно не вовремя, аккурат под 1956 год: «Громов фатально промахнулся с названием...Четвертая книга, то есть Книга Радости, была написана аж в шестьдесят пятом году, когда убрали Хрущева». Примечательно, что именно четвертое произведение – аполитичная военная повесть «Нарва» (Книга Радости) – фактически положила начало всей этой истории, так как именно с ней и знакомиться цензор Лагудов – первый создатель «библиотеки». Судьба же «Думы...» оказалась печальной: «Книги с таким названием не было в библиотечных списках... Весь тираж пущен под нож»; через чур радикально, как по мне, в произведение нет какой-либо идеологической составляющей, а фигура Сталина, если судить по комментариям героя, хоть и имеет сакральное значение, но практически не играет какой-либо роли, кажется, что мир Громова чуть было не обессмыслили из-за одного только названия. Хронологически последним произведением стали «Тихие травы» (Книга Памяти), но в контексте данной истории эта книга имеет даже больший смысл чем «Дума...», так как, во-первых, и в последних она есть в «Широнинской читальне», и именно с ней знакомиться главный герой Алексей, чья роль в романе сведена до наблюдающего, ведомого и ностальгирующего.

  Вообще тема ностальгии красной нитью проходит через «Библиотекаря». Звучат Советские песни, вспоминается единая страна, пионеры, галстуки, строки патриотических стихов, этакое немыслимое счастье, пусть в его реальности герой и сомневается: «Я хоть и с опозданием, но получил обещанное советской Родиной счастье. Пусть фальшивое, внушенное Книгой Памяти». Елизаров верно отразил психологическое значение ностальгии. Ведь мы часто с тоской и любовью вспоминаем прошлое, считая его идеальным временем, которое ушло, которое кто-то променял «по очень хреновому курсу», на нечто серо-мутное сегодняшнее. Те, кто вырос в70-х, считают время своей юности идеальным, те, кто вырос в 90-х, поверьте, также скажут и своем времени: «Земной СССР был грустным несовершенным телом, но в сердцах романтичных стариков и детей из благополучных городских семей отдельно существовал его художественный идеал – Союз Небесный». Обидно, что автору пришлось оправдываться за мнимое приукрашивание Советской действительности: «Я ничего не романтизирую, не ностальгирую»; по мне эта одно из немногих достоинств книги, тонко обыгравшая весь сюжет Громовского мира и авторское настроение: «с большим теплом вспоминающего свое детство».

  Однако, где-то здесь: на стыке ностальгии, стилей, жанров, сюжетов, заявок, Елизаров в итоге и поплыл. Любопытная концепция превратилась в вялый, нелогичный и повторяющийся сюжет. Логика Громовского мира полна условностей, которые кажутся через чур притянутыми за уши и в которые действительно тяжело поверить. Уже первые главы, с описанием «библиотек», сражений, «читален», повергли меня в унылое состояние: кажется, что перед тобой не вдумчивое произведение, а фанфик написанный через чур впечатлительным Толкинистом. Все эти сражения с холодным оружием, книги используемые, как хоругви, аллюзии на Куликовскую битву, Библиотечные Советы, «факельщики», в какой-то момент просто разрушали атмосферу и откровенно вредили сюжету. Одним только описаниям сражений Елизаров уделил столько места, сколько не нашлось всем Громовским книгам вместе взятым, о какой глубине истории вообще можно говорить после этого? «Библиотекарь» безнадежно глохнет в своем третьем акте, чтобы так и не завестись даже к финалу истории. Между главами «Поиск смысла» и «Бункер» фактически пролегла пустота, наполненная бессмысленно повторяющимися сражениями и избавлением от ненужных, так толком и не раскрытых за все произведение, героев. Сам же финал поражает каким-то неуместным для этой истории выплеском патриотизма: «защитный Покров, простертый над Родиной от врагов...»; даже желания нет комментировать нечто подобное...

  По итогу любопытная концепция, ностальгический флер и интересный мир Громовской литературы, пал в неравной схватке с однообразностью, вялостью, нелогичностью, откровенной вторичностью и какой-то пугающей бессмысленностью, в которых роман просто потонул, всплыв наполовину сгнившем и обезображенным, отчего удостоившись анализа, вряд ли сможет удостоиться восторженности и почитания.

  28

  1K